Мария Ларреа Люди из Бильбао рождаются где захотят
Мария Ларреа Люди из Бильбао рождаются где захотят Посвящается Виктории и Хулиану, Робину, Адаму и Солю MARIA LARREA LES GENS DE BILBAO NAISSENT OÙ ILS VEULENT ПРОЛОГ Никто не помнит момент собственного рождения. Я свой тоже не помню. Это попросту невозможно: еще не сформирована структура головного мозга, позволяющая запечатлеть воспоминания. Я знаю только то, что мне рассказывали о том дне. — Mamâ, а как ты меня рожала? — Pues сото todo el mundo. «В общем, все как у всех»: женщина, матка, зародыш, а в результате — младенец. Вот он, путь, modus operandi, который я пронесла через детство, юность и даже зрелость. Представляю сцену в больнице, в клинике: лежит женщина с раздвинутыми ногами. Потеет, прерывисто дышит, изо всех сил тужится. Врач склоняется над промежностью, его не видно из-за простыни. Слышится первый крик. Девочка! Именно так в течение долгих лет я представляла себе момент собственного рождения, насмотревшись американских мыльных опер, четверговых ужастиков по каналу Мб, слушая «Последний сеанс» Эдди Митчелла, звучащий по радиостанции «Франс 3». Главные герои — я и моя мать. Вокруг все говорят по-испански, и это все, что мне известно. Я родилась второго ноября в Бильбао, в Испании. Выходит, все диалоги звучат на кастильском диалекте: протяжный раскатистый «р» и, возможно, пара громких богохульств. Все это — чистейшая фантазия, и лишь потом я пойму почему. Почему я захотела стать режиссером. В моем воображении выстроилась мизансцена, последовательность образов, способных рассказать о неизвестном, о зияющей дыре, о происхождении мира. Чтобы воплотить ее, нужно изучить режиссерское ремесло. Только тогда мне удастся навести длиннофокусный объектив крупным планом на лицо роженицы. Камера, мотор. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ “Is something wrong?”, she said Of course there is “You’re still alive”, she said Oh, do I deserve to be? Is that the question? And if so, if so Who answers, who answers? Pearl Jam, “Alive" [1] 1 Осьминог еще изрыгал пенистую слюну на камни, когда Долорес схватила его. Она не боялась и крепко держала осьминога за сочленение головы и щупалец. Величиной он был примерно в метр. Головоногое медленно обвивало одной из липких конечностей руку Долорес. На ее лице не мелькнуло и тени отвращения или страха перед его объятия ми. Она зашагала по каменистому пляжу к бетонному бункеру, который служил ей домом. Руки у Долорес были голыми, несмотря на январский холод — зимний, влажный, убийственный холод галисийского побережья. А она в легком летнем платьице в цветочек потому что, по правде говоря, не влезала ни в какую другую одежду: ее живот, живот беременной женщины, готов был вот-вот взорваться. Внезапно поднявшийся пронзительный ветер хлестнул Долорес по почти пылающим щекам. Она шла, прищуриваясь, чтобы не попали песчинки в глаза, пока не добралась до крыльца дома. Куб из грубого бетона без декора, без красок — без малейшего намека на красоту. Обшарпанный дом одиноко высился в крошечной долине на берегу океана, в километре от деревни Гатейра.