К нотариусу я пришла с мигренью. Перебрала пива накануне и скрипела зубами всю ночь. Лицо от висков до нижней челюсти превратилось в сплошной сжатый нерв. В помещении без окон за одним столом заседали разведенная женщина, торопящаяся переехать, вспотевший агент по недвижимости, представители закона и я, старавшаяся изображать приличную девушку-буржуа. Я надела рубашку и черный шерстяной пиджак, надеясь, что наряд подобает случаю. Мне было жарко: я стала сама не своя и начинала дурно пахнуть. Мне никогда не доводилось покупать или продавать недвижимость. Я очень волновалась, подписывая договор. Отец бы не одобрил. Но мать не колебалась ни секунды: продавай, мне оно не нужно. Adiôs [66] , Бильбао. На выходе я взглянула на экран телефона: Бегонья отправила новое сообщение. Она назначила мне встречу в баре в шесть вечера. «Cafétéria Diana a las 18h00?» [67] Конечно, приду. «Claro, hasta luego» [68] . Город погрузился во мрак, а в четыре часа меня настиг противный дождь с огромными, словно кулаки, каплями. Влажность баскской зимы проникала в суставы и хлестала лицо. Мне было нечем заняться в ожидании встречи. Я решила убить время, прогуливаясь по «Корте Инглес». На полках известного магазина я изучала цену каждого товара, который не собиралась покупать. До той минуты, когда я решилась отправиться в кафе. Я настолько увлекалась ничегонеделаньем, что опоздала. Я зашла в бар, мучимая догадками, что за Диана на вывеске заведения — леди Ди? Вокруг единственного занятого столика собралась компания старушек, попивающих горячий шоколад. Одинокий игровой автомат, седой официант за холодильником с тапас. Только потом я увидела, что в глубине зала какая-то женщина встала, завидев меня. В ярком свете неоновых ламп она выглядела великолепно. Элегантная, стильная. Сдерживая дрожь, я подошла и представилась: — Soy Maria [69] . Она улыбнулась. — Я Бегонья, твоя кормилица. Я замерла как вкопанная и лишилась дара речи. Еще одна фраза, словно ударная волна, спровоцировала ворох стремительных мыслей. Я вспомнила мейл полицейского, кормление грудью, монахиню. Я не могла дышать. Она поцеловала меня, обняла, не переставая улыбаться, несмотря на очевидно захлестнувшие ее эмоции. Мы присели. Она продолжила рассказ со слезами на глазах. Ее лицо было обрамлено парой асимметричных серо-белых сережек. — Я не могла кормить грудью своего сына. У него обнаружилась проблема с уздечкой языка. Молока накопилось слишком много. В тот момент ко мне в палату пришла монахиня и кое о чем попросила. Сказала, что одну из новорожденных бросили, но вскоре ее удочерит пара из Франции, из Парижа. Что малышка голодна и я могу покормить ее своим молоком. Она принесла тебя, такую крохотную, и, недолго думая, я дала тебе грудь. Вы с Ибоном выглядели как близнецы на моих руках. Я даже подумывала тебя оставить, но тебя уже ждала другая семья. — Она перевела дыхание — на удивление, мы обе задыхались, словно волна притяжения и неожиданностей перекрыла кислород.
— С того дня я не переставала вспоминать и говорить о тебе двум моим детям. Каждое второе ноября, когда мы празднуем день рождения Ибона, всегда отрезаем кусочек торта для Лулу из Парижа. Так мы прозвали тебя, знаменитую малышку, которую я кормила перед отъездом во Францию. «Однако из заявления матери мальчика стало известно, что после родов к ней обратилась монахиня с просьбой покормить грудью девочку, которую удочерят люди из Франции». Выдержав паузу, она добавила: — Мой сын ждет тебя в соседнем баре. Ему не терпится с тобой познакомиться. Я могу его позвать составить нам компанию? Перед этой женщиной, преподнесшей мне такой прекрасный сюрприз, я почувствовала себя совсем маленькой — грудничком. Я повстречала еще одну мать — кормилицу, связующее звено между двумя другими параллельными матерями. Я сгорала от желания познакомиться с моим молочным братом. Он вошел в кафе вместе со своей девушкой и сел на стул рядом с матерью. Это точно он, Ибон, за которым я наблюдала месяцами. Словно близнецы. Таролог снова угадала. Я не одна. Бегонья держала ладошку брошенной малышки какое-то время. Заботилась о младенце, ожидавшем новых объятий и груди, нелепо, бесконтрольно вытягивающем ручки и ножки, — наэлектризованное тельце, оставленное на металлическом столике в родильном отделении. Грудничок жаждал контакта, чьего-нибудь присутствия, колыбели, теплого одеяльца и успокаивался, только когда его пеленали, едва не душа любовью. Я кричала от голода и была накормлена. Мы провели вечер, перемещаясь по Бильбао из одного бара в другой, с радостью поедая жирные соленые закуски и экзальтированно улыбаясь. Мы познакомились всего несколько часов назад, но когда-то мои губы прильнули к ее груди, пили молоко ее сына, — странным образом я превратилась в персонажа из чужой семейной мифологии. «Я даже подумывала тебя оставить, но тебя уже ждала другая семья» — эта фраза долго вертелась у меня в голове. Укладываясь спать в тот вечер в комнате, пропахшей спортивными носками старшего сына моей подруги, я обнаружила, что меня очень тянет к своей семье. Пора возвращаться домой. Через два дня поезд увез меня в Париж. Я сжала в объятиях своих детей. Поцеловала Робина. Сад Тюильри, Лувр, los firanceses, los parisinos [70] . Виктория. Я соскучилась по всем ним. 27 Два года спустя. До Рождества несколько дней. Я устроилась на складном стуле перед книжным магазином «Шекспир и Компания», уже стемнело. Я слушаю, как писательница Джанет Уинтерсон читает отрывок из своего нового романа. Ее голос раздается из колонок, внутри слишком много народу, снаружи нас сидит человек десять. Я пришла одна, словно богомолка на мессу. Все присутствующие сжались от декабрьского мороза и влажности с Сены за спиной. Втянув голову в плечи, я слушаю, но понимаю не все. У меня не самый скверный английский, по крайней мере я так думаю, поскольку мне удается рассмешить подругу из Канады. Развеселить кого-то, разговаривая на иностранном языке, — это настоящий вызов даже для билингвов.