Я пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит писательница, но мысли витают далеко, поэтому я просто наслаждаюсь мелодией с британским акцентом. Наконец-то мне удалось совместить ее слова с голосом. Я здесь не совсем для того, чтобы слушать ее речь. Я хочу найти другую форму контакта. Джанет Уинтерсон — известная британская писательница. Ее удочерила пара религиозных фанатиков из Манчестера, в двадцать пять лет она опубликовала свой первый роман. Также она является одной из первых женщин, поступивших на факультет литературы в Оксфорде. Примерно в пятьдесят она написала эссе о своем пути приемыша и писательницы «Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?». Эта книга спасла меня, когда я переживала шок, узнав правду об удочерении. В то время я чувствовала себя на дне. Я была способна броситься в Сену: пару раз уже подходила слишком близко к краю берега. Посмотрев документальный фильм Раймона Депардона о скорой психиатрической помощи в госпитале Отель-Дьё, я даже собрала чемодан с самым необходимым на случай, если вдруг придется туда отправиться. Либо к ним, либо — через перила моста Искусств. Джанет тоже мучилась и всерьез задумывалась о суициде в какой-то момент. Она пишет об этом в эссе. Она преодолела депрессию, когда ее приютила семья, заведующая тем самым книжным магазином, перед которым теперь я сидела и трепетно слушала ее. Я нашла в себе силу воли преодолеть самые сложные эпизоды моей жизни, и текст Джанет находил отклик в моей новой личности. Я цеплялась за ее опыт и повторяла себе: ну-ка, посмотри туда, все будет хорошо. В тот момент я решила сделать перерыв в поисках. Пожертвовав целые годы на свое расследование, я выбилась из сил, но встреча с кормилицей утихомирила меня на некоторое время. Вскоре месса подходит к концу. Автор подписывает книги — длинная очередь из прихожан. Я дрожу, переминаюсь с ноги на ногу, руки потеют, ступни заледенели. Наступила минута, которой я так ждала, — физически подойти к ней. Я следующая. Вот она, прямо передо мной, женщина, которую я боготворю. Я подумала: может, это еще лучше, чем встретиться с биологической матерью? Джанет сидит совсем близко, смотрит прямо и подписывает книги: хрупкий силуэт в строгом твидовом пиджаке. Я улавливаю в ней долю озорства с фотографии на обложке. Я рассказываю ей, что меня тоже — удивительно, как легчает на душе при возможности произнести «я тоже, как и вы», — меня тоже удочерили, о чем я узнала гораздо позже. Я заикаюсь на ломаном английском, говорю, что однажды тоже напишу об этом книгу. Она замерла. Тишина. Всматриваясь в ее бокал красного вина на столе, я не говорю ни слова. Я бы выпила его залпом. Джанет задумалась на мгновение, после чего ответила: — Тяжело узнавать в таком возрасте, что ты приемная. Улыбнувшись, я кивнула и смутилась, поскольку не могла найти остроумной реплики. Я протянула новенький экземпляр ее романа и принесенное из дома эссе с загнутыми страницами.
Она открыла книгу, прижала палец к титульному листу и поразмыслила, уставившись в клочок свободного пространства перед глазами. Затем принялась что-то писать между своим именем и заголовком. Я стыдливо отвернулась, словно она набирала пин-код банковской карты. После я поблагодарила ее. Мы обменялись улыбками, и я пулей вылетела из магазина, словно воришка. Не оборачиваясь. Я ждала, пока угомонится сердцебиение. Чуть дальше под взором Нотр-Дама на нулевом километре Парижа я наконец посмела открыть книгу и обнаружила истинный почерк Джанет — рукописную фразу. В зимнем полумраке я всматриваюсь в округлые хвостатые буквы писательницы, которые складываются в предложение: То Maria. We сап change the story because we are the story [71] . Близится новогодняя ночь, и мне вдруг хочется оказаться на другом нулевом километре — в Мадриде, на площади Пуэрта-дель-Соль. Там принято съедать по виноградинке с каждым ударом курантов — двенадцать виноградинок в честь двенадцати месяцев. На удачу. Я хотела глотать их вместе с косточками, чтобы те пустили корни внутри. Окруженная незнакомцами, я могла бы пожелать найти ее, а затем всматриваться в лицо каждой пятидесятилетней женщины. Вглядываться, искать нулевую роженицу. Я перечитала фразу и внезапно осознала. Никто не помнит момента собственного рождения. Но каждый может его вообразить. Вернувшись домой, я решила сесть за роман. Уже предвосхищаю то, что собираюсь рассказать, — раз уж не получается добраться до источника истины. Я поведаю о грозди людей: Виктория, Хулиан и я — три сироты одной нации. 28 Я работала над сценарием к ужастику о материнстве, как вдруг получила мейл от одного друга. Я читала и перечитывала начало статьи в «Монде», которую он мне переслал. «Это про ДНК-тесты, возможно, тебя заинтересует». Два года назад, познакомившись с Бегоньей и Ибоном, я уже сделала такой тест через швейцарскую компанию. Я думала, что лишь швейцарцы способны должным образом обращаться с банками. Деньги или генетические данные — казалось, они подходят ко всему с одинаковой скрупулезностью, когда речь идет о конфиденциальности. Могу признаться, что меня убедила их престижность. Я всегда выбирала самые дорогие варианты: рестораны, вино, свитера, врачи — так спокойнее. Дорогостоящее всегда лучше. Я ошибалась: швейцарцы не лидировали на этом рынке. Однако информация, которую они передали, все равно поразила меня. На девяносто процентов испанка, из которых на пятнадцать — чистокровная уроженка Страны Басков, на восемь процентов скандинавка. Эти данные объясняли мою монобровь, любовь к Швеции и холерический темперамент. Пеппи Длинныйчулок ловит треску на Ньюфаундленде. У меня не было подписки на «Монд», поэтому я не могла прочесть журналистское расследование целиком. Скрытыми оставались девяносто два процента статьи, но из шапки, выделенной жирным шрифтом, все уже становилось понятно: «Тридцатилетнего учителя Сильвана Л. усыновили в раннем детстве.