Согласно общему мнению, в вопросах проституции он предлагал лучшее, что можно было сыскать в Испании. В единственной комнате квартиры Хосефы все насквозь пропахло навязчивым ароматом нероли, словно цветы флердоранжа уже завяли и даже прогнили, — это ложное благоухание чистотой исходило от трех кусков мыла, спрятанных в ящике с трусами, гигантскими бюстгальтерами и удостоверением личности. Каждый день Хосефа спускалась и предлагала свои услуги в клубах и отелях с почасовой оплатой. Мимо проезжали дорогие автомобили. Она взглядом подмечала следующего клиента. Молча согласившись, тот следовал за ней. Перед тем как начать, она просила его тщательно помыть яички в биде гостиничного номера, поскольку всегда отличалась высокими требованиями к гигиене. Она ополаскивала все свои отверстия как спереди, так и сзади, прежде чем приступить к делу. Хосефа выбрала эту работу, потому что за нее платили, и в редких случаях, но все же ей удавалось получить каплю удовольствия. Больше всего после минетов и совокуплений по-собачьи она любила объедаться. Она неукоснительно следовала одному правилу: постоянно наполнять желудок, снова и снова, сладостями и чуррос, которые предпочитала макать в густой шоколад из новых модных кофеен. Хосефа была остра на язычок — особая баскская черта. Ничто так не забавляло ее с коллегами, как перемывать косточки мужчинам: хвастунам, красавчикам, богачам, беднякам и дуракам. Всем скорострелам, растяпам и импотентам. Кроме того, она ворчала на постоянных клиентов: так они заводились сильнее в это непростое послевоенное время. Однако с Хулианом она не шутила. Тот был неженкой. Юный плотник-астматик нравился ей, хотя с членом управлялся скверно. Он никогда не приходил с пустыми руками и всегда приносил лакомства — объемные слоеные ушки, покрытые белой глазурью, которые он держал двумя пальцами за тонкую оберточную бумагу, до прозрачности пропитавшуюся растаявшим сахаром и жиром. Она облизывала его ладони, поедала подношение и приступала к делу. Часто, пока ее бедра хлопали о его тело, она пугалась, услышав свист, вырывающийся у него из груди. — Ничего страшного, это из-за древесной пыли, — говорил он. Тогда Хосефа молилась и ласкала Хулиана, зажав его шею между огромными грудями в тот момент, когда он переводил дыхание. Несмотря на торговлю телом, Хосефа оставалась набожной. Каждое воскресенье она ходила на мессу. Ей удалось избежать пристрастия к алкоголю, которое помогло бы снести нападки мужчин, искавших острых ощущений — того, в чем им отказывали дома. В прибыльные деньки Хосефа вместе с кубинкой по имени Гваделупа покупала жареные сардины в Португале-те. Они выплевывали на землю мелкие смертоносные косточки, нахваливали последние подвиги Мари Паз, пока масло стекало по пальцам, а в животе плескалось пиво. Переваривая, они наблюдали, как Бискайский мост-транспортер совершает свои рейсы туда-сюда: между их берегом и зажиточным районом Гечо. Хосефа питала особую страсть к украшениям — это была ее истинная слабость.
Она тратила все деньги на бриллианты. На каждом пальце носила по перстню, и малейшее движение запускало металлическую сюиту, приводя ее в восторг. На шее жемчужное ожерелье путалось с золотой цепью, на которой висел огромный позолоченный медальон из тех, куда, открыв, можно вставить две фотографии. В медальоне Хосефы у самого сердца хранился только один черно-белый снимок — ее самой в возрасте двадцати лет. Она больше не походила на свой портрет. Прошло всего четыре года, но, главным образом, набралось тридцать килограммов. Иногда она думала, что во всем виновата ее любовь к жареному и сладкому, но вскоре пришлось признать очевидное: она забеременела. Ни отвары из полыни и можжевельника, ни вагинальные инъекции кока-колы и ламинарии — ничего не помогало. При малейшей боли в животе Хосефа надеялась, что ей удалось, но получала лишь жар и ужасную диарею, длящуюся несколько дней. Плод цеплялся за жизнь, а она погружалась в депрессию и беспощадно толстела. Хосефа, и без того отличавшаяся непомерным аппетитом, стала есть с утра до ночи. Больше никакого грязного секса, а значит — ни песеты. Беременность обезобразила ее: темные пятна, отеки, растяжки, геморрой, варикоз. Она воспринимала происходящее как кару. Самое жестокое наказание для шлюхи. Ей хотелось удавиться при виде собственного отражения в зеркалах, магазинных витринах и автомобильных стеклах. Однажды утром она всерьез подумывала сброситься с моста Деусто. И вообразила, как плывет, необъятная, по изгибам Нервьона до самого океана, который когда-то поглотил ее предков: двоюродных дедов, кузенов, братьев. Наиболее отчаявшиеся женщины именно так кончали свои дни. Почему бы и нет? Хосефа размышляла, но одумалась, вспомнив, что по ту сторону моста находится лучший мороженщик в городе. Отдаляясь от перил, она уже представляла, как молочное безе тает на языке, оставляя вкус корицы с лимоном. Купив мороженое, она в последний раз прогулялась, сделав крюк мимо витрин ювелирных магазинов на Гран-Виа. Глядя на перстни, коралловые серьги и изумрудные броши из слоновой кости, она пускала слюни и лизала десерт. Пухлая ладонь сжимала уже размокший стаканчик. Под вечер Хосефа прошлась мимо готической церквушки Святого Франциска Ассизского. Она частенько туда заглядывала со рвением грешницы. Если у нее оставалась пара монет, она заходила внутрь и ставила свечку у статуи Пресвятой Девы. Хосефа молилась — прерывисто, про себя. Она не осмеливалась просить о внезапном выкидыше, опасаясь и осознавая, сколько зла натворит, убив бедное существо, которое устрой лось в ее огромном животе. Хосефа боялась разгневать небеса, ангелов, священников и demonio [12] . Она понимала, что является воплощением греха, что, перекрестившись десять раз и даже испив святой воды, не отмоется от скверны своей профессии и нечестивых мыслей. Но она молилась. Лишь ее боязнь игл и крови позволила родиться ребенку двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорок третьего года.