Открытие об этом своеобразном родстве я сделала случайно, наткнувшись на редкую для нашей семейной библиотеки книгу — нечто вроде исторического альманаха, затерявшегося между био графией Че Гевары и «Las mocedades del Cid» [14] . Перед этими томами отец выставил свои зубы: его резцы на столько испортились, что он вырвал их голыми руками. С тех пор он носил вставные челюсти. С десяток зубов были выложены в ряд, словно трофеи, один за другим на железной черной полке. Мне приходилось отодвигать прогнившие моляры, чтобы достать книгу, в которой рассказывалось о значении моей даты рождения. Обнаружив это совпадение, я вообразила, что стала сестрой-близняшкой Марии-Антуанетты. Эту мрачную дату мы делили с праздником мертвых — с покойниками. Также нас объединяло дурацкое двойное имя: родители нарекли меня Марией-Викторией. Обезглавленная австрийка и я, две окровавленные королевы, рука об руку сохраняли достоинство. На следующий день, пока я раздавала картонные приглашения, на школьном дворе разгорелся спор между Сандрин и Ванессой. Сандрин утверждала, будто она беднее меня. Мы с Ванессой потеряли дар речи. Ее родители владели рестораном! И «поршем»! — Да, но наша квартира совсем крошечная, — возразила Сандрин. Ванесса выступила моим адвокатом и заверила, что я по-настоящему нищая. В конце концов я сама громко и четко заявила: — Я гораздо беднее тебя, ты совсем дура, что ли? Как-то раз Ванесса приходила поиграть ко мне в гости: она знала, где я живу, и зачем-то начала перечислять детали: — У них нет платных каналов! Ни посудомойки, ни микроволновки, ни магнитофона, ни душа! Ты хоть понимаешь? Кроме того, она никогда не ездит на школьные экскурсии! От настойчивости, с которой она меня оправдывала, стало тоскливо: на самом деле мне не нравилось быть бедной испанкой — я мечтала стать богатой Сандрин. И я не ездила на школьные экскурсии не потому, что нам не хватало денег, а потому, что родители до смерти боялись лавин и педофилов. На время классных выездов я попросту ходила на уроки с другими учениками. Спустя несколько минут жарких споров Сандрин согласилась, что мне повезло гораздо меньше, и обе взяли картонные приглашения, пообещав прийти на праздник. В назначенный день, в среду, второго ноября, я обо всем забыла. Мама отвела меня в отдел игрушек в «Галери Ла-файет», где я могла выбрать что угодно. Я вернулась домой с куклой Барби и плюшевым персонажем «Попплз» — таким же, как у Чиччолины. На обратном пути, с полными подарков пакетами в руках, мы бежали под холодным проливным дождем по улице Четвертого Сентября, ослепленные светом автомобильных фар. Пройдя границу Мишодьер, мы не удивились, обнаружив отца в баре. С бокалом «Кот-дю-Рон» в руке он окликнул нас и сообщил, что днем приходила малышка Аврора в сопровождении своей няни. Аврора утверждала, что я пригласила ее на день рождения, однако они очутились в пустом доме без праздника, без торта, без меня — и ушли. Я забыла о своей фантазий о торжестве, порожденной вечерней тоской и завистью.
Я едва прикоснулась к куску торта: стыд сжимал горло при мысли о том, что моя одноклассница встретилась с отцом и ушла ни с чем, — я злилась на себя. Я была уверена, что Аврора рассержена. Всю ночь воображала грядущий скандал. Тем не менее она оставила подарок: белый жилет с этикеткой «Аньес Б.». Аврора была дочерью известной дизайнерши и стильно одевалась. Единственный ребенок, поверивший в мою выдумку и пришедший на праздник. 6 Когда Хулиан широко открывал рот, в его челюсти что-то щелкало. Кармело, доктор из пансиона Милосердия, осматривал его зубы. Два кариеса! Белый язык и страшная вонь. Врач скорчил гримасу и, переведя дух, вернулся к полости рта. К счастью, болезнь затронула последние молочные зубы. Требовалось лишь набраться терпения и ждать, пока они сами выпадут. Он посоветовал Хулиану бросить курить контрабандный табак и поменьше налегать на столовое вино, если тот хочет сохранить красивую улыбку. — Девочки не любят гнилые зубы, — утверждал Дон Кармело. Он изо всех сил старался привить любовь к гигиене детям из приюта Святого королевского дома Милосердия. Приют в Бильбао некогда был иезуитским колледжем, затем мясной лавкой, после чего принял вместе с дочерями милосердия святого Викентия де Поля нуждающихся городских ребятишек, а также попрошаек и готовых к любой работе бродяг. Ежедневная гимнастика, сбалансированное питание, посещение врачей, поддержание тела и духа — выдающийся доктор возложил на себя миссию выпустить в город абсолютно здоровых граждан. Дети здесь не только учились читать, писать и считать, но еще и осваивали ремесла пекаря, плотника, столяра. Христианское милосердие — бездонный колодец. Хулиан провел детство и юность среди стен неоготического здания по соседству с легендарным стадионом «Сан-Мамес», где проходили домашние матчи львов из «Атлетик Бильбао». Красно-белая команда приводила в восторг всех мальчишек. Из комнат северного крыла можно было смотреть матчи — открытая арена простиралась прямо под дортуарами. Благословение. Круглый мяч и пение фанатов производили на сопляков впечатление, сравнимое с гневом Божиим. Братья Святого Игнатия также питали пристрастие к футболу и закрывали глаза на то, что мальчишки наблюдали за игрой из спален. В дни матчей Хулиан аккуратно вырывал из тетради по математике несколько листов и рассовывал их по карманам. Там они лежали, скомканные, весь день, всю мессу, все трапезы, всю партию в пинг-понг, в котором Хулиан превосходил остальных, до самого вечера, когда они с Хавьером доставали табак и крутили сигареты из уравнений и теорем. Плотная бумага загоралась с трудом: приходилось несколько раз подносить к ней зажигалку. Они неуклюже покашливали в окно, но внезапно чувствовали себя сильнее: мальчики становились мужчинами, выпячивали впалую грудь и вдыхали дым всеми легкими. Время от времени они выплевывали частички табака, просочившиеся сквозь картонный фильтр. Боже, до чего же им это нравилось. С каждым голом они орали, выпуская продолговатые кольца дыма.