Он знал о моих обстоятельствах, и я был уверен, что деликатность победит в нем нервный порыв.
— У меня теперь, поверьте, Женя, особые, совсем особые обстоятельства. Я думаю не только о себе.
— Давайте я посажу вас в такси, и деньги…
Он мучительно покрутил шеей и ковырнул тростью землю в клумбе.
— Мне нужен не столько транспорт, сколько — свидетель.
О-отли-ично. Необходимость отвертеться от этой просьбы становилась все очевидней и невозможность отвертеться — тоже.
В арке проходного двора появилась пара — знакомая и неприятная, как оскомина. Крашеная, хорошо одетая блондинка лет тридцати пяти ведет за руку длинненькую девочку лет двенадцати. Обе сосредоточены и схожи в своей сосредоточенности, но думают наверняка о разном.
Я выразительно посмотрел в их сторону, надеясь, что старика, наконец, проймет.
— Мы можем поехать вместе, — нашелся он.
Куда подевалась его деликатность?!
— Два свидетеля, — прошипел я и поймал его удивительно несчастный, трагический взгляд.
Нина передала мне Майкину ладошку, как эстафетную палочку, и тут же выключилась из игры. «Привет-пока» — и она уже высокомерно цокает каблуками в обратном направлении. Я подозревал, что она меня дурачит. Сколько я ни присматривался к Майкиному личику, не находил там ничего специфически своего. За неимением семейных альбомов — все сгорело, когда я был в армии, — приходилось привлекать другие аргументы в опровержение навязываемого мне отцовства. Я действовал, как Агафья Тихоновна наоборот. Вот если бы нос Маечки вернуть Вадику Коноплёву, а ушки Маечки — Рудику Гукасяну, прижилось бы? Да, двенадцать с чем-то лет назад, в веселые годы моего журналистского расцвета, имела место удивительно банальная житейская история. Привлекательная и легкомысленная девушка Нина, избалованная дочь высокопоставленных родителей, встречалась вперемешку и вперемежку с несколькими мужчинами, не зная, кого выбрать в мужья. В результате не выбрала никого.
— Ну хорошо, поедем, — сказал я, доставая из кармана ключи.
Не люблю, когда меня шантажируют. Ни когда этим занимаются почтенные, вредноватые старики в тяжелой житейской ситуации, ни когда это делают всплывшие из длительного небытия бывшие любовницы. Она, видите ли, считает, что это мой ребенок! «А Вадик? А Рудик?» — «Да, были такие, но ребенок твой». — «Но это же легко проверить — экспертиза». — «Не будь козлом». — «В каком смысле?!» — «Их нет. Вадик погиб то ли от цирроза, то ли на Памире. А Рудик сел. Надолго». — «Почему ты решила, что если их нет, то это автоматически делает меня отцом?! Судя по всему, у тебя могли быть и другие мужики». — «Не будь, говорю, козлом, Женя. От тебя требуется немного — две субботы в месяц». — «А если я откажусь?» — «А вот если ты откажешься — тогда экспертиза. И алименты за все годы».
В общем, получалось так, что она делает мне почти что великодушное предложение.
— Так, Ипполит Игнатьевич, я забыл: это Ярославское шоссе?
— Да-да, Женя, Ярославское.
Риск был тридцать три процента, и я согласился. В конце концов, она, действительно, требовала не столь уж много. Две субботы и десять дней летом. Чем она будет заниматься эти тридцать четыре дня в году, мне было неинтересно — я это просто знал.