Спустя бесконечность магомобиль въехал в городскую черту. Столица Кайры встретила нас шумом, пылью, верблюдами и вездесущими криками зазывал. Завешанные коврами и гирляндами сушеных трав узкие улочки, дома из светлого камня с плоскими крышами и ажурными балконами. Блеяли козы, звенели колокольчики храма, переругивались торговки.
Бинго лихо подкатил к длинному белому зданию, над входом которого висела эмблема с изображением посоха и змеи — традиционный символ целителей. Лечебница была небольшой, но чистой и опрятной.
Сухонький старичок в очках-половинках осмотрел мою ногу с видом знатока, разматывая бинт и цокая языком.
— Хорошая работа, — заметил он, разглядывая перевязку. — Кто делал? Военный медик?
— Вроде того, — уклончиво ответила я.
— Видно, — кивнул целитель. — Чисто, правильно, стерильно. Так, сейчас поглядим, что у нас тут…
Он провел над раной рукой, и я ощутила знакомое тепло целебной магии. Отек от вывиха начал спадать прямо на глазах. От самой раны и так уже остался только аккуратный шрамик, который со временем должен был побледнеть и вовсе исчезнуть.
— Готово, — объявил целитель. — День-два поберегите ногу, не бегайте, не прыгайте. И будете как новенькая.
Туристическая страховка покрыла расходы, я получила наставление мазать шрам заживляющей мазью и уже собралась уходить, как целитель вдруг окликнул меня:
— Леди, вы забыли!
И протянул мне свернутый в аккуратный рулон бинт. Тот самый. Которым меня перевязывал брюнет.
— О! — только и смогла вымолвить я. — Благодарю.
Сама не знаю, зачем сунула его в карман платья. Как трофей. Или сувенир. Или как единственное доказательство того, что все это мне не привиделось.
Магомобиль Бинго довез меня до ворот дома, в котором снимала комнату. Двухэтажного, всего из себя премилого, расположенного на тихой улочке вдалеке от шумных базаров. Все чинно и благородно: увитый плющом фасад, чисто выметенное крыльцо, мощеная дорожка, обсаженная пахучими клумбами. Моя квартирная хозяйка миссис Эпплбаум, вдова лет шестидесяти, переехала в Кайру с Туманного Альбиона и перенесла на местную почву все свои чопорность и любовь к порядку.
Комнату она сдавала строго одиноким леди и блюла их репутацию (почище самих девиц). Под запрет попадали мужчины, шум после девяти вечера и любые «неприличности». Перед ужином молитва, на ночь травяной чай и обязательное проветривание помещения. Монастырский филиал, ей-боги.
Я прошмыгнула в свою каморку, стараясь не скрипеть половицами. Комнатка была крошечной, но уютной. Узкая кровать с железной спинкой, застеленная белым покрывалом с кружевной каймой. Платяной шкаф темного дерева, в котором мои два платья сиротливо болтались на плечиках. Письменный стол у окна, заваленный бумагами, справочниками и блокнотами. Географическая карта на стене, с отмеченными флажками местами раскопок. И герань на подоконнике — входящая в базовую комплектацию комнаты, потому что я к цветам была равнодушна.
Я плотно прикрыла дверь, устало опустилась на стул и зажгла масляную лампу. Магическое освещение миссис Эпплбаум не одобряла, считая его «новомодным баловством».