— Матвей, пальцами пошевели.
Он сжал и разжал кулак. Медленно, но все пальцы слушались.
— Чувствуешь?
Я тронул кисть с тыла, с ладони, по краям. Везде отзывалось.
— Чувствую. Холодные только.
Пульс на запястье бился хорошо, кисть теплая. Я попросил согнуть локоть, он согнул. Поднять руку в плече не смог, дернулся, зашипел от боли.
— Не надо, — сказал я. — Достаточно.
Плечо было ерундой. Кость цела, сосуды и нервы тоже, а сама борозда хоть и грязная, подождет.
— Рана загрязнена, — заметил старший хирург, с удивлением смотря на то, что все-таки грамотно осматриваю пациента. Видимо, он от меня и такого не ожидал. — Ткань, земля. Ее чистить надо, пока антонов огонь не начался.
— За полчаса она хуже не станет. А вот нога…
Я прикрыл борозду свежей марлей и прибинтовал, плотно, но чтобы не пережать руку. Пусть пока лежит.
— Теперь нога.
С ногой было плохо. Голень раздуло вдвое против здоровой, кожа натянулась и лоснилась, будто вот-вот лопнет. Местами она отдавала сине-багровым. Открытой раны почти не было, только ссадины там, где приложило седлом или стременем. Я тронул стопу. Холодная, куда холоднее второй.
— Вот, извольте видеть, — сказал хирург. К сожалению, спокойно и по делу. — Мышцы раздавлены. Три часа под тяжестью. Стопа стынет, кровь до нее не доходит. Сейчас ткани еще багровые, а к вечеру почернеют. Пойдет омертвение, потеряем не ногу, а человека. Тут думать нечего. Готовьте хлороформ.
— И где резать думаете?
— По обстоятельствам. — Он провел ребром ладони по голени. — Коли верхняя треть жива, отниму здесь. Не понравятся ткани выше, пойду за колено. Лучше без ноги, да живой.
Рассуждал он верно. По всем правилам медицины этого времени. Раздавленная нога, стынущая стопа, впереди гангрена, значит, пила, и чем выше, тем надежнее. Спорить с этим было все равно что с таблицей умножения.
Только я видел не совсем то, что он.
— Погодите пилить. Дайте гляну.
Я взялся за ногу сам. Сперва искал, цела ли большая артерия. На тыле стопы, где ей положено биться, пульса не было. Ни толчка. Старик, глядя на мои пальцы, кивнул: мол, я же говорил.
Но я перенес пальцы за внутреннюю лодыжку и надавил. Раз, другой. Вот. Слабое, глубоко, еле уловимое, но было. Толчок. Еще один.
— За лодыжкой пульс есть, — сказал я. — Слабый, но есть.
— Почудиться может что угодно, — буркнул старший. — Да какая разница. На тыле нет, и все.
— Матвей. — Я взял его большой палец на ноге, потянул кверху. — Больно?
Он взвыл. Боль от простого потягивания была несоразмерная, дикая, будто я ему кость ломал, а я всего лишь тянул палец.
— Пальцами двигать можешь?
Он шевельнул, самую малость. Двигались.
Я провел острием иглы по коже стопы.
— Тут чуешь?
— Чую.
— А тут, меж большим и вторым?
— Глухо, — выдавил он. — Кое-как.
Я надавил на голень ладонью. Не поддавалась. Не мягкая отечная плоть, а тугая, как надутый бурдюк, почти деревянная. Вот оно. Все сходилось, одно к одному. Дикая боль от потягивания, каменное напряжение, чувствительность, что начала уходить не вся сразу, а с краю. Пульс на стопе пропал, да. Но он пропадает последним, когда все уже кончено, а тут еще не все. Тут нога не мертвая.
