Фельдшер тем временем разложил на второй доске пилу и ампутационные ножи, в ряд. Поблескивали они жестоко.
— Ну-с, — сказал старший. — Довольно смотреть. Хлороформ, и с богом.
— Не надо хлороформа для ампутации, — сказал я. — Пилить не будем.
Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость, недостойную взрослого человека.
— Молодой человек, тут нечего спасать. Вы стопу видите? Она стынет на глазах.
— Вижу. Потому и не дам пилить.
— Пульса нет.
— Один есть. За лодыжкой. Артерия кровь пропускает, худо-бедно. А нога стынет оттого, что мышцы сдавили сами себя.
Старик нахмурился. Не понял моих слов.
— Как это — мышцы сдавили сами себя?
— А вот так. Их тяжестью помяло, они налились кровью и разбухли. А сидят они в плотном мешке, в оболочке, что не тянется. Раздуться некуда. Давление внутри поднялось до того, что пережало собственные мелкие сосуды и нервы. Кровь большой артерией еще идет, чуть-чуть, а до самих мышц и до стопы не доходит, потому что все внутри стиснуто. Нога пока живая. Ее душит собственная фасция.
Слово он это знал. Про Фолькмана, про ишемические контрактуры руки, писали еще лет двадцать как. Что мышца после нарушенного кровотока скрючивается и мертвеет, знали. А вот что с этим делать сейчас, покуда не поздно, не знал никто. Лечения не было, поэтому просто резали.
— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, вы правы. И что вы предлагаете? Ждать у моря погоды?
— Нет. Вскрыть оболочки. По всей голени. Дать мышцам куда расправиться. Снять давление, и кровь пойдет.
— Разрезать ногу вдоль? — Он поднял бровь. — Два разреза от колена до щиколотки?
— Два разреза по коже. И четыре мышечных мешка вскрыть. Их в голени четыре, и хоть один пропущу, толку не будет.
— А если вы ошиблись? Если там уже мертвечина?
— Тогда отпилим. Пила никуда не денется, и через час отпилим, и через два. А вот если вы сейчас отнимете ногу, а она была живая, назад ее не пришьешь.
Он долго молчал. Смотрел то на голень, то на пилу, то на меня. Второй врач тоже переводил взгляд и помалкивал. Стрижак на столе дышал тяжело и следил за нами, ничего не понимая в наших словах, но чувствуя главное: один хочет пилить, другой нет.
— Под вашу ответственность, — сказал наконец старший. И это было не согласие даже, а так, временное отступление. — Режьте. Но если через час нога чернее прежнего, я сам возьму пилу, и вы мне слова поперек не скажете. А если скажете, я велю удалить вас отсюда. Мне надо спасти человека, а не играть в непонятные игры. Так-то я не должен позволять вам и этого. Но я вижу, что вы, несмотря на свою должность, человек грамотный, и буду только рад, если окажетесь правы.
— Договорились.
— Хлороформную маску. Наркоз легкий, глубоко не усыпляйте. Пульс считать не переставая, вслух, чтобы я слышал. Пациент помятый, сердце берегите, хлороформ шутить не любит.
Молодой взялся за маску, фельдшер накапал.
— Жгут не давайте. Никакого жгута.
— Как же без жгута? — удивился фельдшер. — Кровью изойдет.
— Мне надо видеть, как мышцы кровят. Наложу жгут, все побелеет, и я вслепую резать буду, не разберу живое от мертвого. Крупные сосуды я по ходу перевяжу, а мелкие потерплю. Ногу вниз не спускать и высоко не задирать, держать вровень со столом, примерно на сердце. Задерешь, приток и вовсе иссякнет.