Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.
— Саботаж! — повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!
Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько — и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.
Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли — ее заменил нам свежий, прохладный воздух.
— К утру будем в Германии, — вздохнул человечек с голубыми глазами. — Но приключение было чудесным.
— Пока мы никуда не едем, — сказала я.
Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.
— Немцы бегут, — сказал кто-то. — Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.
— Значит, есть надежда? — спросила я.
Надежда — жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть — этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.
Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.
— Что происходит? — спросила я.
— Открывают двери, — ответил он.
— Мы в Германии?
— Поезд не уезжал из Брюсселя.
— Они расстреляют нас здесь?
Он сжал мне руку.
— Надеюсь, нет.
Чьи-то сапоги протопали у вагона и замерли у двери. Лязгнули засовы, дверь скользнула в сторону, и мягкий утренний свет заставил нас заморгать. Немецкий офицер с каменным лицом заглянул в вагон и приказал выходить.
Мы вылезали медленно и неуклюже, поддерживая тех, кто едва мог ходить. Потом влились в толпу других пассажиров поезда-призрака, стоявших на товарном дворе. Офицер приказал солдатам построить нас в каре. Мы услышали, как они спускают с предохранителей автоматы и передергивают затворы винтовок. Мужчина в мягкой коричневой шляпе и морской шинели следовал за офицером по пятам. На его руке была повязка с красным крестом. Он молчал.
Офицер обратился к нам на плохом французском. Его переполняла злоба, и он выплевывал слова вместе со слюной:
— Вы убийцы и предатели. Вы воевали с германским рейхом, но делали это как трусы. Вы не надели военной формы. Вы шпионили в гражданской одежде. Наказание за это — смерть.
Офицер замолчал. Измученные узники тоже стояли молча. Тишину разорвал внезапный залп близких пушек. Нервно оглядываясь, офицер и солдаты попятились к составу, набиравшему пар на соседнем пути. Похоже, они собирались забраться в вагоны и открыть стрельбу на ходу. Узники плотнее прижались друг к другу. Теперь их стало проще убить, но ощущение общности укрепляло их силы.
Небо над Брюсселем заалело — горел Дворец правосудия.
— Трусы и предатели! — прохрипел гестаповский офицер, забираясь в вагон набиравшего ход поезда.