Из глубины прихожей донеслось мое собственное звонкое хихиканье, которое я просто не смогла удержать внутри. Я знала, что Син злится не по-настоящему. Наша прихожая была такой маленькой и забитой до отказа всяким хламом, что спрятаться здесь было настоящим искусством. И я овладела им.
— Син! Бу! — я с диким восторгом выскочила из-за угла, растопырив ладошки в стороны и победно уперла руки в бока. Я хитро прищурилась, глядя на неё снизу вверх, и задрала подбородок: — А ты опять ругалась, хотя мне запрещаешь!
Сиена застыла посреди тесного коридора. Она вздрогнула или очень умело сделала вид, что жутко испугалась, просто чтобы подержать мою игру и не портить мне всю радость от удачной засады. Моя Син была удивительно красивой, но мы с ней были как день и ночь. Она с копной густых, тяжелых темных волос, которые вечно падали ей на лицо. И я беленькая и кудрявая. Ну так говорила Син. А ещё у неё были очень красивые губы. Я такие тоже хотела бы, когда вырасту. Сейчас эти губы слегка приоткрылись, а на её лбу залегла глубокая, совсем не девичья складка. Ей самой в этом году исполнялось восемнадцать лет. Это много. И хоть она уже очень старая, но все равно красивая.
— Очень страшно, мелкая, — Сиена устало улыбнулась, и эта мимолетная улыбка мгновенно разгладила жесткие морщинки вокруг её глаз. — Но будет еще страшнее, если ты не научишься не хихикать перед тем, как решишь кого-то пугать. Весь эффект портишь. И я вовсе не ругалась. Это была всего лишь фигура речи.
Она с тихим вздохом притянула меня к себе, крепко, до легкого хруста в маленьких ребрах обнимая. Я изо всех сил уткнулась носом в её жесткую куртку и глубоко вдохнула родной запах. Так , наверное, пахнет мама: абсолютной, непоколебимой безопасностью. Но как пахнет моя, я не знала. Просто ей некогда меня было обнимать. Но я не жаловалась. Син меня любила и обнимала все время. Даже если мне и не хотелось. Но может это нужно ей.
— Собирайся, — Сиена мягко отстранила меня от себя и полезла в старый шкаф, петли которого жалобно взвизгнули. Она достала мой старенький, потрепанный розовый рюкзачок. Тот самый, у которого левая лямка была безжалостно оторвана во время какой-то потасовки во дворе и теперь держалась на честном слове благодаря грубым ниткам, которыми Син наспех прешила её вчера вечером. — Отведу тебя в школу. И где, скажи на милость, твои непутевые родители?
Я послушно схватила розовую ткань, прижимая рюкзак к груди, как самое дорогое сокровище на свете. Внутри него уже лежали мои буквари и коробка с цветными карандашами. Схватив вещи, я побежала вглубь комнаты и уже оттуда, звонко, так что эхо разлетелось по всей нашей убогой квартире, крикнула то, что было для меня самой обычной, привычной правдой:
— Ма пошла доставать па из кровати шлюхи Мэйбл! Он опять не ночевал дома!
Я натянула лямки рюкзака на плечи и замерла у порога. В свои шесть лет я понятия не имела, что это за странное, шипящее слово такое — «шлюха». В моем детском понимании оно не имело четкого значения. Оно просто звучало как-то грязно, остро и зло, будто змея, которая шипит в сухой траве у дороги. Но я точно знала: это слово означает беду. Каждый раз, когда мама Грейс сидела на нашей крошечной кухне, закрыв лицо руками, и без конца повторяла его сквозь рыдания, у неё дрожали пальцы, а из глаз текли черные тушевые слезы. А Сиена… Сиена всегда жутко кривилась, когда при ней произносили такие вещи. Её пухлые губы тут же сжимались в тонкую, бледную ниточку, а в больших темных глазах вспыхивал такой яростный, злой блеск, что мне самой хотелось забиться под кровать. Раз из-за этой Мэйбл папа Дик снова забыл прийти домой, а мама опять кричит и бьет посуду, значит, эта Мэйбл какая-то очень плохая, злая ведьма из тех, про кого Син иногда читала мне перед сном..