После этого мамин голос захлебнулся от возмущения, а через секунду хлопнула тяжелая дверь за Сиены. Я сидела на полу, сжимая коленки, и пыталась переварить то, что услышала. «Траст отца», «ублюдок» — всё это были сложные, колючие взрослые слова, которые не помещались в моей голове. Но я поняла главное: Син уезжает учиться, потому что у нас совсем нет денег. И делает она это ради меня, чтобы спасти от этого вечного ада, от запаха перегара, который приносил папа Дик, и от звенящей тишины, в которой мама плакала по ночам.
Прошло около двух часов. На кухне наконец всё затихло. Мама, устав от собственных криков и тяжести в животе, ушла спать в свою комнату, укрывшись старым, пахнущим сыростью пледом. В доме воцарилась та самая глухая, тяжелая тишина, которую я научилась читать лучше любого взрослого. Я перебралась в прихожую, села прямо на холодный линолеум у входной двери и обняла свой потрепанный розовый рюкзачок. Я просто ждала. Только я не знала чего.
Когда дверь комнаты открылась, и Сиена вышла в коридор, я подняла на неё глаза. Син выглядела бледной, её пухлые губы были упрямо сжаты, а в руках она держала рюкзак с вещами.
— Мы едем в новую школу, Син? — тихо спросила я, заглядывая ей в лицо и надеясь услышать, что всё это был просто плохой сон или может она заберёт меня с собой.
Син на секунду замерла. Я увидела, как у неё в горле встал тяжелый, удушливый ком, а костяшки пальцев, сжимавших лямку её сумки, побелели. Она изо всех сил сжала зубы, словно боролась с какими-то невидимыми слезами, а затем медленно опустилась передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Да, кнопка. В очень хорошую школу, — её голос немного дрожал, но она старалась улыбаться. — В очень хорошую школу. -повторила она. — Там красиво. Большой сад, добрые учителя и много девочек, с которыми ты будешь играть. Тебе там понравится.
Моё сердце пропустило удар. Я перевела взгляд с её лица на собственный рюкзак и задала самый главный, самый страшный вопрос, который мучил меня с самого утра:
— А ты? Ты будешь со мной?
Эта простая фраза, кажется, ударила Сиенну под дых сильнее, чем любая пощёчина. Я увидела, как дернулись её плечи. Она резко притянула меня к себе, утыкаясь носом в мои кучерявые белокурые локоны. Син судорожно, глубоко вдохнула запах моих волос, словно пыталась запомнить его на всю оставшуюся жизнь, а её пальцы крепко впились в мою куртку.
— Мне нужно учиться в другом месте, малышка, — прошептала она мне прямо в ухо, и её горячее дыхание обожгло мне кожу. — Но я буду звонить. Клянусь тебе, я буду забирать тебя на все выходные, если только смогу.
Я не плакала. На окраинах дети вообще плачут редко, потому что слезы здесь никому не помогают. Я просто обняла её своими маленькими ручками за шею, изо всех сил прижимаясь к её жесткой куртке, и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептала:
— Я буду вести себя хорошо, Син. Чтобы ты мной гордилась. Чтобы ты поскорее меня забрала.
Син ничего не ответила, только еще сильнее сжала объятия, а затем резко поднялась, подхватила мой рюкзачок, и мы вышли на улицу.