На столе лежит телефон — сообщение от Вероники, отправленное в половине шестого утра:
«Аня. Я знаю, что ты сегодня заканчиваешь у Никиты. Я буду в центре к обеду. Давай встретимся, пообедаем вместе. Ты должна поесть нормально, а не хватать бутерброды между чертежами. И кстати, я тебе кое-что расскажу».
Я улыбаюсь её безапелляционному тону. Она всё ещё пытается меня накормить, и я благодарна ей за это.
Пишу: «Хорошо. Во сколько?»
Она отвечает мгновенно: «В час. Кафе на Озёрной, помнишь, где мы сидели в прошлый раз? Там хороший суп».
Я допиваю кофе и иду собираться.
В студии я в 9:05. Катя уже на месте, и она выглядит почти счастливой — я замечаю, что на её столе стоит маленький букет цветов, и она улыбается, когда я прохожу мимо.
— Доброе утро, Анна Сергеевна, — говорит она. — У вас сегодня последний день, да?
— Формально — нет, — отвечаю я. — Но по факту — да. Садовая закрыта, новый проект я веду уже как фрилансер.
— Я рада за вас, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Вы этого заслуживаете.
Я киваю и иду в свой кабинет.
В 9:30 я слышу шаги Никиты в коридоре. Он проходит мимо моей двери, не останавливаясь. Я сижу и смотрю на монитор, хотя ничего не делаю — просто жду. Но он не заходит.
В 10:15 я получаю от него письмо. Короткое, официальное:
«Анна, ваш выход по соглашению сторон оформлен. Оставшиеся дни вы можете не посещать офис, если проект Садовой закрыт. Прошу сдать ключ и пропуск Кате. Оплата будет перечислена в течение трёх рабочих дней».
Я смотрю на экран. Это не прощание. Это просто констатация. Но она освобождает меня от необходимости сидеть здесь до конца следующей недели.
Я встаю, собираю вещи — ноутбук, несколько папок, кружку, которую я принесла из дома. В ящике стола нахожу старый чертёж, над которым сидела почти год назад: проект для клиента, который потом переделали четыре раза по требованиям Никиты. Я разворачиваю его, смотрю на линии, на выверенную геометрию — и понимаю: я больше не вижу в нём жизни. Только линии, которые я когда-то чертила по чужим правилам. Тогда это казалось важным. Теперь — просто память о том, как я боялась ошибиться. Я складываю чертёж обратно и оставляю его в столе. Не забираю. Он принадлежит той студии, той Анне.
Смотрю на кабинет, который был моим три года. На стены, на свет, на стол, за которым я провела тысячи часов. И не чувствую ностальгии. Только тихую, спокойную уверенность: это был этап. Он закончился.
Выхожу в коридор, захожу к Кате, отдаю ключи и пропуск. Она смотрит на меня с лёгкой грустью.
— Я буду скучать по вам, — говорит она.
— Я тоже, — отвечаю я. — Но мы ещё увидимся.
Она кивает и протягивает мне визитку — свою личную, с телефоном.
— Если что-то понадобится, звоните. Я всегда помогу.
Я беру визитку и кладу в карман. Выхожу из студии в 10:30 и сажусь в машину. Дождь стихает, и солнечный свет пробивается сквозь облака. Я смотрю на небо и чувствую, как внутри меня поднимается что-то лёгкое, почти забытое. Свобода. Не от работы. От страха. От того, что я должна кому-то что-то доказывать.
В кафе на Озёрной я приезжаю в 12:55. Вероника уже сидит за столиком у окна, с меню в руках, и машет мне рукой. Она выглядит так же, как всегда — энергичная, собранная, с той особой улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что ты делаешь, и я горжусь тобой».