На этот раз пауза была длиннее.
— Элла была права, — сказал он наконец. — Ты любое чувство превращаешь в распоряжение.
Имя ударило точнее, чем обвинение. Не потому, что Элла оценивала мой характер. Потому что они обсуждали меня. Возможно, месяцами. Геннадий приносил ей мои слова, привычки, интонации, и вдвоем они собирали удобное объяснение, почему их связь неизбежна.
— Тогда вам обоим будет легче, когда распоряжаться придется своим, — ответила я. — До половины девятого.
— Не трогай брелок.
— Я позвоню не подрядчику, а тебе, если машина останется.
— Рената.
— Что?
— Это мелко.
Я посмотрела на седан. Машина занимала ровный прямоугольник, за который мать семь лет назад отдала сумму, равную стоимости небольшой комнаты. Платила обслуживание паркинга я. Геннадий пользовался местом бесплатно, потому что был моим мужем и мы жили вместе.
— Для тебя это мелочь, потому что место не твое. Убери машину до половины девятого.
Я завершила звонок.
Дверь соседней машины захлопнулась, двигатель завелся. Собственник выехал, оставив после себя запах холодного бензина. Я осталась возле седана еще на минуту. Победы не чувствовалось. Только ясность, от которой было не легче, а устойчивее.
Когда я поднялась в квартиру, часы показывали шесть двадцать две. Я сняла пальто и впервые заметила на вешалке пустой крючок Геннадия. Куртку он забрал, старый дождевик оставил. Очевидно, дождевик не вошел в новую жизнь.
Я не стала его выбрасывать.
В кабинете стоял узкий металлический шкаф с личными документами. Нижний ящик открывался туго, приходилось приподнимать ручку. Там лежали договор дарения квартиры, выписка из ЕГРН и синяя папка паркинга.
Место номер сорок семь мать подарила мне в две тысячи восемнадцатом. Дом уже был сдан, но часть паркинга застройщик продавал позднее. Мама тогда сказала:
«Квартира твоя. Пусть и место будет твое. Мужчины меняются, бетон остается».
Я возмутилась. Геннадий тоже. Мать пожала плечами и оформила договор только на меня.
До сегодняшнего утра ее фраза казалась грубой.
Глава 3. Не как председатель
Утром третьего сентября я впервые за шесть лет пришла на заседание правления с заявлением, которое не имела права обсуждать.
Оно лежало в красной папке Фаины. Папку она положила на середину стола, подальше от меня, хотя места в нашей комнате было столько, что при желании я могла дотянуться до любого документа, не вставая со стула.
Кроме нас пришли еще трое членов правления. Одна знала, что речь о машине Геннадия. Двое пока видели только номер обращения и мою фамилию в графе собственника.
— Прежде чем начнем, — сказала Фаина, — Рената Львовна зачитает заявление о самоотводе и выйдет.
— Я могу остаться без права голоса, — заметила я.
— Можешь. Но не останешься.
— В уставе нет требования покидать помещение.
— В уставе также нет требования председателю сидеть у меня над душой.
Члены правления переглянулись. Один кашлянул в кулак, скрывая улыбку. В обычный день я бы напомнила Фаине, что заседание веду я. Сегодня заседание касалось моего личного заявления, а в красной папке находился документ, который мне нельзя было даже передвинуть.