В дальнем углу, спиной к стене и лицом ко входу, сидел скелет. Кости у него серые, толстенные, как жерди, и даже сидя он был мне по грудь, а встань такой в полный рост, макушкой ушёл бы под самый потолок. Поперёк колен у него лежал клинок, побольше моего тесака раза в полтора, и костяные пальцы так и остались на рукояти.
— Мама дорогая… — пацан отполз от угла на заднице, при этом не отрывая глаз от костей.
— Тихо ты! — шикнул дед и поднёс горящий жгут поближе, чтобы лучше рассмотреть находку.
Мы столпились вокруг, и никто не решался заговорить первым. Это явно настоящий хозяин этого города и именно для таких строили этот город. Самое странное, что все это место утонуло в остатках прошлой битвы, но ни одной косточки на улицах мы так и не нашли.
— Он же тут закрылся, — тихо сказала медсестра. — Так же, как мы. Сидел и ждал, когда они уйдут.
— И чего, дождался? — голос у качка ещё дрожал после срыва. — Затвор-то целый! Никто сюда не залез! От чего он тогда… того? И где остальные? Он же тут не один жил, город-то вон какой!
Никто не ответил, а дед тем временем повёл жгутом вдоль стены и остановился на семи ровных зарубках. Рядом с ними красовалась восьмая, но та почему-то не была доведена и пошла вкось остальным.
— Дни считал, — сказал старик. — Семь дней высидел, а на восьмой… — он не договорил и опустил огонь.
— От голода, — пижамный произнёс это так спокойно, что мне стало жутко не по себе. — Ну или помер от жажды… Вы понимаете, товарищи, куда мы залезли? Он себя тут сам закопал, и мы себя закопали, ибо тут ни хрена нет! Эта дверь нас не спасает от того, что тут происходит.
Тётка в розовом всхлипнула, медсестра привычно приобняла её за плечи. Я стоял, смотрел на чёрточки и молчал про то, что вертелось в голове. Если судить по тому шнурку, который я нашел, эти черточки царапали не великаны, ибо они шли ровно на уровне моих глаз. Кто-то из наших сидел тут до нас, считал дни рядом с мёртвым хозяином и восьмую не дочертил. Сказать вслух? Народ и без того на пределе, качок вон уже в дверь ломился. Нет уж, промолчу.
— Слушайте, а как мы утро узнаем? — подал голос пацан. — Тут же темень, хоть глаз коли. Просидим лишнего…
— А вон, — дед поднял жгут к потолку, где вдоль стены шли узкие щели, из которых тянуло сквозняком. Продухи. — Днём оттуда серым сочилось, я приметил, пока затвор двигали. Как только посереют они, значит утро, а когда потухнут, значит ночь.
Выслушали старика и порешали, что спать будем по очереди, караулить по двое и самое главное, нам нужно беречь огонь, как зеницу ока. Я вызвался в последнюю смену, предутреннюю, и не то чтобы из благородства, просто мысль была на счет того, что система или как ее там, засчитывала буквально все дела, а караул разве не дело?
…
Смена моя выпала тихая, ибо народ забылся вповалку, сбившись в кучу от холода, тётка постанывала во сне, а я сидел у затвора, растирал задубевшие плечи и слушал. Наверху твари все продолжали шаркать своими ногами, но уже реже, чем вечером, и один раз издали докатился гул чего-то осевшего.