И всё же то, что произошло сегодня в раздевалке, не было похоже на ложь. Было в этом какое-то пугающе честное узнавание — будто моё тело откликнулось не на случайное влечение, а на что-то более глубокое, копившееся исподволь на протяжении всех этих двух недель споров, столкновений, взаимных уколов самолюбия. Каждая наша перепалка, оказывается, была не просто борьбой за профессиональный авторитет. Она была чем-то вроде странного, извращённого ухаживания, в котором вместо цветов и комплиментов мы обменивались колкостями и упрямыми аргументами, каждый раз проверяя друг друга на прочность.
Такси останавливается у моего подъезда, и я расплачиваюсь, чувствуя, как холодный ночной воздух отрезвляет меня чуть больше, чем удалось за всю дорогу. В окне третьего этажа горит свет — Соня, судя по всему, действительно не спит, ждёт меня, как обещала в сообщении, — и я на секунду позволяю себе просто постоять во дворе, вдыхая влажный воздух после недавнего дождя, собирая себя по кусочкам в ту привычную, устойчивую форму матери и профессионала, в которой мне предстоит войти в собственную квартиру через несколько минут.
Поднимаясь по лестнице, я думаю о том, что завтра — точнее, уже сегодня, через каких-то несколько часов — мне снова предстоит встретиться с ним в отделении, снова смотреть в его глаза за общим столом на утренней планёрке, снова притворяться, что между нами не произошло ничего, кроме обычного профессионального разногласия. И я не знаю, хватит ли мне сил сыграть эту роль убедительно — не столько для него, сколько для самой себя.
Что-то между нами сдвинулось необратимо, и вопрос теперь не в том, произойдёт ли между нами что-то ещё, а в том, когда именно это случится — и хватит ли у меня в следующий раз сил остановиться.
Глава 7.
Дома тишина встречает меня не той спокойной, обжитой тишиной, к которой я привыкла за годы одиночного материнства, а какой-то новой, чужой — будто квартира тоже почувствовала, что хозяйка вернулась не совсем той, что уходила утром на смену. Соня уже спит — я проверяю это, приоткрыв дверь её комнаты и вслушиваясь в ровное дыхание, — а я стою в коридоре в темноте, не решаясь ни зажечь свет, ни сразу лечь, будто боюсь, что яркая лампа выхватит на моём лице что-то, чего я сама пока не готова разглядеть. Выключаю свет в комнате Сони и проверяюсына, тот всегда умудряся быть самостоятельным: ложиться спать вовремя без напоминани и вегда во всём искать решения самому. Первое время это пугало, а потом я дала ему возможность решать самому, но всё еще быть рядом, чтобы помочь и наблюдать за рем, что происходит.
В спальне я долго не могу заставить себя раздеться. Сижу на краю кровати, глядя в тёмное окно, за которым город медленно просыпается, и снова и снова прокручиваю в голове те несколько минут в раздевалке — не столько слова, сколько ощущения: холод металла за спиной, тепло его руки у моего виска, тот стянувший грудь спазм, что случается, когда тело узнаёт желание, давно позабытое разумом.
Злость приходит не сразу. Сначала — недоумение, растерянность человека, привыкшего контролировать каждую реакцию собственного организма настолько, что случайный сбой этой системы воспринимается почти как предательство. А потом, когда я всё же заставляю себя лечь, укрывшись одеялом, будто оно способно отгородить меня от собственных мыслей, приходит и она — острая, требовательная злость на саму себя.