Как можно было позволить себе это? Пятнадцать лет практики, две беременности, развод, растянувшийся на два болезненных года, — и всё это оказалось недостаточной прививкой против элементарной физиологии, сработавшей от одного прикосновения чужой руки к волосам. Я лежу в темноте и мысленно перебираю аргументы, которыми обычно усмиряю строптивых ординаторов: субординация, репутация, риск для карьеры, — но ни один из них не действует так, как должен бы действовать на человека моего опыта и моей выдержки.
Дело не в нём, убеждаю я себя. Дело в усталости, в шести часах напряжённой операции, в естественной реакции измождённого организма на близость другого человека, разделившего с тобой это напряжение. Случайность. Побочный эффект стресса, не более.
Но даже произнося это про себя, я знаю: это неправда. Или, во всяком случае, не вся правда.
Сон приходит только под утро, когда уже надо вставать, рваный, беспокойный, полный обрывочных образов, в которых операционная почему-то смешивается с той узкой раздевалкой, а голос Максима звучит то требовательно, то умоляюще, — и когда будильник вырывает меня из этого зыбкого забытья, я чувствую себя вымотанной сильнее, чем после самого тяжёлого суточного дежурства.
Я лежу ещё несколько минут, не двигаясь, слушая, как за стеной просыпается квартира — скрип половиц в комнате Тёмы, шум воды в ванной, приглушённые звуки будильника Сони, — и думаю о том, насколько абсурдно это внутреннее раздвоение: снаружи привычный, размеренный ритм утра, требующего от меня быть матерью, собирающей детей в школу, а внутри — совершенно иная, взбудораженная реальность, в которой я до сих пор не могу решить, была ли вчерашняя реакция моего тела предательством разума или, напротив, первым за долгие годы честным его проявлением.
Мне вспоминается разговор с университетской подругой много лет назад, ещё до замужества, — тогда мы обе только заканчивали ординатуру, и она, смеясь, говорила, что хирурги вообще редко бывают хорошими любовниками, потому что слишком привыкли контролировать каждое движение, слишком боятся отпустить бразды правления даже на секунду. Тогда я не придала этим словам особого значения. Теперь, лёжа в предрассветной темноте и заново переживая секунду абсолютной, панической потери контроля в раздевалке, я думаю, что подруга, возможно, была не так уж неправа — просто ошиблась в одном: страх потери контроля не отменяет желания его потерять, а иногда, наоборот, делает это желание только острее.
Я заставляю себя подняться, привычным усилием воли отключая внутренний диалог, который в другой ситуации мог бы длиться бесконечно, и иду на кухню варить кофе — крепкий, почти непроникаемо чёрный, ровно такой, какой нужен, чтобы физическое тело обогнало смятение разума хотя бы на несколько часов рабочего дня.
Лена, разумеется, замечает всё за первые же полчаса совместной смены.
— Ты сегодня какая-то не такая, — говорит она, пока мы готовимся к утреннему обходу, разбирая карты пациентов в ординаторской. — Не выспалась?
— Не выспалась, — соглашаюсь я, не поднимая глаз от бумаг.