— Анна, — говорит он тише, делая полшага ближе, — вы весь день сама не своя. Это из-за меня?
Его прямота застаёт меня врасплох, и я на секунду забываю о том, что мы стоим в людном больничном коридоре, где любой проходящий коллега может стать невольным свидетелем этого разговора.
— Кира сегодня утром предложила вам кофе, — говорю я наконец, и как только эти слова слетают с губ, я слышу, насколько нелепо, насколько по-детски ревниво это звучит вслух, произнесённое серьёзной сорокалетней женщиной, привыкшей держать свои чувства под строгим контролем.
Что-то меняется в его лице — удивление, затем медленное, почти неверящее понимание, а следом — та самая улыбка, которую я уже видела у него однажды, в баре, когда он впервые заговорил со мной о вещах, выходящих за рамки работы.
— Вы ревнуете, — говорит он тихо, и в его голосе звучит не насмешка, а нечто гораздо более нежное, почти благоговейное перед этим неожиданным открытием.
— Не говорите глупостей, — отвечаю я, повторяя ту же фразу, что бросила утром Лене, хотя на этот раз она звучит ещё менее убедительно.
— Анна, — говорит он, и в том, как он произносит моё имя, столько тепла, что я чувствую, как внутри что-то оттаивает, несмотря на всё моё сопротивление собственным эмоциям, — я отказался от предложения Киры ещё до того, как вы вошли в ординаторскую. Мне это не нужно. Мне нужны совсем не разговоры о немецкой резидентуре за случайной чашкой кофе.
— А что вам нужно? — спрашиваю я, и вопрос этот срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить, будто некая часть меня, слишком долго молчавшая, наконец решает заговорить напрямую.
Он смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде читается ответ настолько очевидный, что произносить его вслух кажется уже почти излишним.
— Вы прекрасно знаете ответ, Анна Викторовна, — говорит он тихо, намеренно возвращая между нами формальное обращение, будто напоминая нам обоим о границах, которые мы всё ещё пытаемся удерживать посреди этого людного больничного коридора.
Мы расходимся в разные стороны, не договорив, и весь оставшийся день я хожу с странным, тревожащим ощущением полуоткрытой двери — будто разговор, начатый в коридоре, ещё далёк от завершения и обязательно продолжится, вопрос лишь в том, когда и при каких обстоятельствах.
Вечером, укладывая Тёму спать, я ловлю себя на мысли о том, насколько глупой, насколько несвойственной себе я почувствовала себя сегодня утром, испытав этот острый укол ревности к молодой ординаторше, флиртующей с человеком, формально не имеющим ко мне никакого отношения, кроме рабочих обязательств. Но эта глупость, эта детская, почти забытая эмоция неожиданно приносит и своеобразное облегчение — доказательство того, что я, вопреки годам, всё ещё способна чувствовать так остро и по-настоящему, как чувствовала, наверное, только в юности, задолго до брака, детей и всей той усталости, что накопилась за долгие годы взрослой, ответственной жизни.
Соня, заглянувшая пожелать мне спокойной ночи, замечает моё задумчивое выражение лица и на секунду задерживается в дверях.