— Мам, у тебя опять то самое лицо, — говорит она с той усмешкой, что уже стала привычной в наших с ней разговорах последних недель.
— Какое лицо? — спрашиваю я, отрываясь от своих мыслей.
— Как будто ты решаешь важную задачку, но не по химии, а про сердце, — отвечает Соня со своей особой, не по годам проницательной точностью, и уходит спать, оставляя меня наедине с этим метким наблюдением, над которым я думаю ещё долго после того, как гашу в квартире свет.
Лёжа в темноте, я вспоминаю его слова в коридоре — «вы прекрасно знаете ответ» — и понимаю, что действительно знаю. Не догадываюсь, не подозреваю, а знаю с внутренней уверенностью: то, что происходит между нами, давно перестало быть простым профессиональным притяжением или случайной физической реакцией уставшего организма. Это чувство, знакомое мне по далёкой юности, но забытое настолько прочно за годы брака и последующего развода, что я едва узнала его снова, приняв сначала за раздражение, а затем за нелепую, недостойную моего возраста ревность.
Засыпая, я думаю о том, что, возможно, пришло время перестать бороться с очевидным и хотя бы себе самой признать: я не просто уважаю этого человека как коллегу. Я хочу его — глубоким, требовательным чувством, которое пугает своей силой именно потому, что давно не позволяла себе испытывать что-либо подобное.
Глава 14.
Ночное дежурство выпадает нам обоим случайно — вернее, не совсем случайно, потому что график составлял сам Максим, и я до сих пор не уверена, было ли это простым стечением обстоятельств или тщательно продуманным решением человека, уставшего откладывать неизбежное. Но в половине одиннадцатого вечера, когда пейджер разрывается самым резким сигналом, вырывающим из полудрёмы дежурной комнаты, мне уже не до размышлений о причинах совпадений — есть только пациент, счёт на минуты и привычное, отточенное годами сосредоточение.
— Множественная травма, — докладывает дежурный фельдшер, пока мы бежим по коридору к приёмному покою, — ДТП, мужчина тридцати пяти лет, разрыв селезёнки, подозрение на повреждение печени, кровопотеря критическая.
Максим оказывается рядом со мной уже через секунду, и в его глазах я вижу то же самое обострённое, лишённое всякой паники сосредоточение, которое чувствую в себе.
Пациент поступает бледным, почти синюшным от кровопотери, и первые же минуты осмотра подтверждают худшие опасения фельдшера — множественные внутренние повреждения, требующие немедленного хирургического вмешательства.
— Группа крови подтверждена, — докладывает медсестра, вкатывая каталку в предоперационную, — переливание уже начато.
— Готовим операционную немедленно, — говорю я, и он коротко кивает, уже отдавая распоряжения медсёстрам с той же скоростью, с какой я произношу собственные команды.
Мы оба переодеваемся в хирургические костюмы в почти полном молчании, экономя каждую секунду, и, встречаясь взглядами перед входом в операционный блок, безмолвно подтверждаем друг другу готовность к тому, что, по всей видимости, станет одной из самых тяжёлых операций за последние месяцы.