Глава 15.
Домой я возвращаюсь в начале шестого утра, и город за окном такси всё ещё окутан предрассветной серостью, когда день ещё не решил окончательно, каким ему быть. Я захожу в квартиру тихо, стараясь не разбудить детей раньше времени, и первым делом иду в ванную, чтобы смыть с себя этот отголосок бессонной ночи и, как мне кажется, попытаться смыть заодно и смятение, что продолжает клубиться внутри меня с той самой минуты, когда его губы коснулись моих в ординаторской.
Горячая вода бьёт по плечам, и я стою под душем, глядя на собственные руки, будто ищу в них ответ на вопрос, который до сих пор не решаюсь сформулировать даже перед самой собой: что теперь? Что делать с этим новым, ещё не до конца осознанным чувством, разрастающимся внутри с угрожающей скоростью, способным, если дать ему волю, разрушить всё то тщательно выстроенное равновесие, которое я собирала по кусочкам целых два года после развода?
Выхожу из ванной, заворачиваюсь в халат, и в этот момент телефон на тумбочке коротко вибрирует — сообщение от него, отправленное, судя по времени, буквально несколько минут назад.
«Доброе утро. Не могу перестать думать о сегодняшней ночи», — читаю я, и невольная улыбка трогает мои губы прежде, чем я успеваю её остановить, но следом за этой улыбкой приходит и знакомая уже тревога, холодным комом оседающая где-то под рёбрами.
Что я наделала?
Я сажусь на край кровати, глядя на экран телефона, и в голове разом проносится целый ворох мыслей — о репутации, о коллективе, о детях, — но среди всего этого хаоса пробивается и другое, куда более тихое, но настойчивое ощущение: то тепло, что до сих пор живёт где-то в груди с той минуты, как его губы коснулись моих. Я убираю телефон, не ответив, — не потому что не хочу отвечать, а потому что не знаю пока, что именно сказать, не рискуя обесценить произошедшее поспешным словом.
Соня выходит на кухню, когда я уже завариваю утренний кофе, и, увидев моё лицо — усталое, но одновременно странно оживлённое, — останавливается в дверях с внимательным, изучающим взглядом, что за последние недели стал у неё почти привычным.
— Как прошло дежурство? — спрашивает она, доставая из шкафа тарелку для завтрака.
— Тяжело, — говорю я честно, хотя эта краткая формулировка едва ли способна передать всю сложность произошедшего за последние восемь часов. — Экстренный случай, тяжёлая политравма после аварии, но пациент жив.
— Ты какая-то не такая, — замечает Соня, всматриваясь в моё лицо с проницательностью, которая пугает меня всё сильнее с каждым разом. — Устала, но при этом… не знаю, светишься как-то.
Я чувствую, как краска предательски приливает к щекам, и торопливо отворачиваюсь к плите, будто внезапно вспомнив о необходимости проверить закипающий чайник.
— Просто удачная операция, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Соня молчит несколько секунд, а потом произносит то, чего я меньше всего ожидала услышать от четырнадцатилетней дочери в семь утра буднего дня:
— Мам, если между тобой и Максимом Андреевичем что-то есть — это нормально. Я серьёзно. Тебе не нужно от нас скрывать это.