Я замираю, чувствуя, как эти простые, произнесённые с обезоруживающей прямотой слова застают меня совершенно врасплох.
— Соня, — начинаю я, не зная толком, как продолжить фразу, но дочь лишь пожимает плечами с лёгкостью, которая свойственна подросткам, ещё не успевшим обрасти взрослым цинизмом по отношению к сложным чувствам.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — говорит она, садясь за стол. — И, если честно, последние пару недель ты выглядишь счастливее, чем за весь прошлый год.
— А как же папа? — спрашиваю я осторожно, желая понять, насколько глубоко дочь уже обдумала эту тему. — Не боишься, что ему будет тяжело?
— Папа сам виноват, что вы развелись, — говорит Соня с той прямотой, что иногда пугает меня своей взрослой рассудительностью. — Он должен был давно понять, что жизнь продолжается, а не пытаться контролировать твою личную жизнь через нас с Тёмой.
После того как дети уходят в школу, я остаюсь одна в квартире на несколько драгоценных минут тишины, что предшествуют моему собственному выходу на работу, и впервые за это утро позволяю себе действительно задуматься над словами Сони.
Проблема не в том, что я боюсь собственных чувств — хотя, признаться, и это тоже присутствует в общем клубке моего смятения. Проблема в последствиях, в тех практических, вполне осязаемых рисках, которые несёт за собой служебный роман с непосредственным руководителем. Что скажет главврач, если узнает? Как отреагирует коллектив, и без того полнящийся сплетнями после инцидента в раздевалке несколько недель назад? А если между нами что-то не сложится, если чувства окажутся временными, продиктованными скорее моментом близости после тяжёлой операции, чем настоящей глубиной — как мне тогда работать бок о бок с человеком, разбившим мне сердце, не имея возможности просто уйти в другую больницу без потери всего, что я строила пятнадцать лет?
И, конечно, дети. Соня, кажется, готова принять эту новость с удивительным для её возраста великодушием, но что почувствует Тёма, ещё слишком маленький, чтобы понимать всю сложность взрослых отношений? А Дмитрий — та ревность, что уже однажды прорвалась наружу за нашим семейным ужином, — как далеко он готов зайти, если узнает наверняка, а не просто заподозрит?
На работе я застаю Максима в коридоре у ординаторской, и при виде меня его лицо озаряется тёплой, непроизвольной улыбкой — улыбкой, которую, я замечаю с тревогой, он даже не пытается скрыть от проходящих мимо коллег.
— Доброе утро, — говорит он, останавливаясь рядом со мной чуть ближе, чем позволяют формальные приличия рабочего пространства.
— Доброе, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам с настороженностью, что уже стала моей второй натурой с момента начала всей этой истории.
— Вы прячете глаза, — замечает он тихо, и в его голосе звучит не обвинение, а скорее беспокойство. — Что-то случилось?
— Максим, — говорю я, отводя его чуть в сторону, к окну в конце коридора, подальше от возможных случайных слушателей, — нам нужно поговорить о том, что произошло этой ночью.
— Хорошо, — говорит он, и в его тоне появляется настороженность, будто он уже предчувствует направление, в котором пойдёт этот разговор.