Его слова попадают точно в цель того самого противоречия, что терзает меня всё утро, — противоречия между разумом, требующим осторожности, и сердцем, всё настойчивее требующим позволить себе хотя бы попробовать.
— Дайте мне несколько дней, — прошу я тихо. — Не для того, чтобы решить, хочу ли я вас. Это я уже знаю. А чтобы понять, как сделать это правильно — не только для нас двоих, но и для всех, кого это касается.
Он кивает, хотя я вижу, как трудно даётся ему это ожидание, и в этом коротком кивке я читаю не только терпение, но и то же самое смятение, что терзает меня.
Мы расходимся в разные стороны коридора, каждый к своим утренним обязанностям, но весь оставшийся день я ловлю себя на том, что чувствую его присутствие в отделении почти физически — будто невидимая нить, протянутая между нами прошлой ночью, продолжает вибрировать даже на расстоянии, напоминая о том, что назад дороги уже нет, что бы я себе ни говорила о необходимости осторожности и времени на размышление.
Вечером я думаю о словах Сони — о том, что счастье не должно требовать оправданий, — и о собственном страхе, который, кажется, коренится не столько в реальных рисках для карьеры, сколько в давнем, застарелом убеждении, что личное счастье и профессиональный успех несовместимы, что за одно неизбежно приходится платить другим. Дмитрий, наш развод, годы, проведённые в попытках доказать себе и всему миру, что я способна быть одновременно безупречным хирургом и достаточно хорошей матерью, — всё это выстроило внутри меня стену, которую я сама не до конца осознавала до этой самой недели.
Может быть, думаю я, засыпая в ту ночь, настоящий страх не в том, что скажут коллеги или как отреагирует главврач. Настоящий страх в том, чтобы снова довериться кому-то настолько, чтобы позволить ему видеть меня уязвимой, — довериться после того, как однажды это доверие обернулось тяжёлым, изматывающим чувством, будто я подвела не только мужа, но и саму себя.
И всё же, засыпая с телефоном в руке, так и не ответив на его утреннее сообщение, я понимаю, что где-то глубоко внутри уже приняла решение — не окончательное, не до конца осознанное, но достаточно твёрдое, чтобы прошептать себе в темноте: может быть, пришло время рискнуть снова.
Глава 16.
Дети уезжают к отцу в пятницу вечером — Дмитрий забирает их сам, сдержанно кивая мне на прощание у подъезда, и я долго стою у окна, глядя, как машина отъезжает от дома, унося с собой привычный шум и суету, без которых квартира вдруг кажется непривычно большой и тихой.
Максим звонит через час после того, как дети скрываются за поворотом.
— Свободна на выходные? — спрашивает он, и в его голосе я слышу ту же самую осторожность, с которой мы оба последние две недели ходили вокруг да около очевидного, откладывая неизбежное под предлогом занятости, усталости, необходимости сначала разобраться в себе.
— Свободна, — говорю я, и это простое слово даётся мне легче, чем я ожидала, будто две недели раздумий наконец расчистили место для одного-единственного, ясного решения.
Он приезжает вечером с бутылкой вина и букетом простых полевых цветов — и, открывая дверь, я вижу перед собой не заведующего отделением, а просто мужчину, немного взволнованного, немного неуверенного, будто и он тоже впервые за долгое время не знает, чего ожидать от вечера, начавшегося без белых халатов и привычной больничной иерархии.