Мы ужинаем вместе, и разговор, вопреки моим первоначальным опасениям, течёт неожиданно легко — о детях, о работе, о простых бытовых вещах, которые двадцать лет брака превратили в привычный, комфортный язык общения между нами.
— Что случилось с твоим Максимом? — спрашивает он осторожно, когда мы уже почти заканчиваем ужин, и в его голосе я, к своему удивлению, не слышу привычной ревности — лишь искреннее, аккуратное любопытство.
— Поссорились, — говорю я коротко, ещё не готовая делиться подробностями трагического случая с бывшим мужем, каким бы заботливым он ни казался сегодня вечером.
— Серьёзно? — уточняет он.
— Возможно, — признаюсь я честно, чувствуя, как усталость последних дней ослабляет мою обычную сдержанность.
— Знаешь, — говорит Дмитрий тихо, откладывая вилку, — я много думал за последние недели. О нас. О том, как быстро всё разрушилось после стольких лет вместе.
— Дима, — начинаю я предостерегающе, чувствуя направление, в котором клонится этот разговор.
— Дай мне договорить, — просит он, и в его голосе звучит мягкость, лишённая прежней манипулятивной настойчивости. — Я не прошу немедленно всё изменить. Просто хочу сказать: возможно, мы слишком быстро сдались тогда, два года назад. Возможно, если бы мы оба чуть больше постарались, если бы я меньше времени проводил на работе, а ты меньше боялась просить о помощи, всё могло бы сложиться иначе.
Он выглядит уязвимым в этот момент — рядом сейчас не тот уверенный, порой раздражающе самоуверенный мужчина, к которому я привыкла за годы брака, а кто-то более честный перед лицом собственных сожалений, кто-то, наконец позволивший себе признать долю собственной вины в развале нашей семьи, а не перекладывать всю ответственность исключительно на мою чрезмерную занятость работой.
— А как же Нина? — спрашиваю я осторожно, вспоминая недавнее откровение Тёмы о новой женщине в жизни отца.
— С Ниной всё сложно, — признаётся он, отводя взгляд. — Хорошая женщина, но, если честно, я иногда ловлю себя на мысли, что сравниваю её с тобой не в её пользу. Может, потому что двадцать лет привычки трудно перебить чем-то новым.
Эти слова находят неожиданный отклик где-то глубоко внутри меня — усталость и боль последних дней делают меня уязвимой перед соблазном простоты, знакомости, предсказуемой стабильности, которую двадцать лет брака, при всех их недостатках, всё же обеспечивали.
— Дима, между нами было слишком много боли, чтобы просто взять и вернуться назад, — говорю я, хотя голос мой звучит менее уверенно.
— Я не говорю о немедленном возвращении, — говорит он, накрывая мою руку своей через стол — жест, странно знакомый, будто отголосок давно забытой привычки. — Я говорю о том, что готов работать над этим, если ты дашь мне шанс. Особенно сейчас, когда твои новые отношения, судя по всему, переживают не лучшие времена.
Я отдёргиваю руку резче, чем намеревалась, внезапно осознавая истинную подоплёку этой неожиданной заботы.
— Так вот в чём дело, — говорю я, чувствуя, как усталость сменяется вспышкой раздражения. — Ты воспользовался моей ссорой с Максимом как возможностью снова попытать счастья.