Но признание этой мысли не отменяет глубины нанесённой обиды, не стирает произнесённых слов, и я засыпаю той ночью с тяжёлым, неразрешённым чувством.
В пятницу мы сталкиваемся в коридоре у ординаторской, и обмен приветствиями между нами звучит настолько формально, что случайный наблюдатель ни за что не догадался бы о двух месяцах близости, предшествовавших этой ссоре.
— Как прошло дежурство? — спрашивает он сухо, глядя куда-то мимо моего плеча, будто прямой зрительный контакт требует сейчас слишком много эмоциональных ресурсов.
— Обычно, — отвечаю я тем же тоном, чувствуя, как эта вежливая отстранённость ранит сильнее, чем откровенная ссора.
Мы расходимся в разные стороны коридора, каждый к своим обязанностям, и я думаю о том, что, возможно, самое страшное в подобных разрывах — не сами произнесённые слова, какими бы резкими они ни были, а именно эта последующая холодная вежливость, лишающая обоих даже возможности выяснить отношения, слишком похожая на предвестник окончательного, необратимого расставания.
Дома в тот вечер я нахожу старую фотографию с Дмитрием — из времён, ещё предшествовавших разводу, — и долго рассматриваю её, вспоминая, как быстро тогда, много лет назад, обычные бытовые разногласия перерастали в затяжное, изматывающее молчание, разрушившее в итоге весь наш брак. Неужели, думаю я, убирая фотографию обратно в ящик, я снова повторяю тот же самый разрушительный сценарий — только с другим мужчиной и по другому поводу?
Глава 23.
Дмитрий узнаёт о нашей размолвке с Максимом, разумеется, через Соню — та, обеспокоенная моим подавленным состоянием последних дней, упоминает об этом отцу во время очередного забора детей на выходные, не подозревая, насколько внимательно он воспримет эту новость.
Он появляется у меня в четверг вечером, без предупреждения, но на этот раз с иным выражением лица, чем в предыдущие визиты, — не с той характерной обидой или ревностью, а с чем-то более мягким, более осторожным, будто он тщательно продумал заранее, как именно подступиться к разговору.
— Соня сказала, у тебя тяжёлая неделя, — говорит он, стоя на пороге с пакетом продуктов в руках. — Подумал, может, тебе будет проще, если я приготовлю ужин.
Я смотрю на него несколько секунд, взвешивая эту неожиданную заботу против всех прежних случаев, когда его визиты оборачивались упрёками или скрытыми манипуляциями, и не нахожу в его лице привычной обиды — лишь усталую, почти извиняющуюся мягкость человека, искренне обеспокоенного моим состоянием, независимо от собственных мотивов.
Я впускаю его, слишком уставшая эмоционально после нескольких дней холодной вежливости с Максимом, чтобы искать в себе силы для отказа. Дмитрий проходит на кухню непринуждённостью и начинает готовить, — та самая паста с грибами, которую он неизменно готовил в наши лучшие годы брака, когда мы ещё умели радовать друг друга простыми, бесхитростными жестами заботы.
— Не обязательно было это делать, — говорю я, садясь за стол, наблюдая за его знакомыми движениями у плиты.
— Знаю, — отвечает он, не оборачиваясь. — Но я хотел. Ты выглядишь измотанной, Ань.