Три дня в неделю я проводила уборку. По понедельникам — подвальный этаж, где располагались хаммам и бассейны. По средам — первый, хозяйственный этаж, где находились кухня, кладовые и каморка, в которой я нашла для себя топчан. И по пятницам — второй этаж, где жила сама Соло и куда в другое время мне подниматься не разрешалось. Честно говоря, ничего особенного там не было — просто жилые комнаты, обставленные с комфортом, но без какой-то бьющей наповал роскоши — если не считать запредельного количества вещей. Одежду и обувь доставляли в дом тем же способом, что и продукты, они хранились в обширных кладовых. Кажется, заказ и примерка вещей от международного агрегатора Алибаба-экспресс были основным занятием Соло. Хах, я-то думала, что это моя сестра Рейка сама не своя по шмоткам — но у нее никогда не было и десятой доли такого гардероба. Соло обожала одежду, причем в основном домашние халаты — невероятно нежные и мягкие на ощупь. Их у нее было несколько сотен, и она постоянно заказывала новые. Постельное белье, духи, косметика — это все тоже поставлялось в каких-то ненормальных объемах. Я начала догадываться, в чем кроется причина этой мании: должно быть, с телом этой женщины происходили какие-то чудовищные вещи, и с тех пор она постоянно ищет способы поместить его в максимальный комфорт.
Стирать и раскладывать в кладовых первого этажа вещи, которые хозяйке надоели, было еще одной моей обязанностью — и на том их список исчерпывался. За едой для себя Соло спускалась сама, мне оставалось только убрать грязные тарелки в посудомойку. Она даже лично стирала те вещи, которые продолжала носить — не доверяла чужим рукам трогать то, что будет касаться ее кожи.
Все это очень мало походило на то, чего ожидаешь от рабства. Примерно те же обязанности мы с Рейкой выполняли, когда жили в доме отца. Правда, там это занимало меньше времени, потому что у нас были искин и роботы. Здесь тоже имелась бытовая техника — более скромная, чем у нас во владении, но, если сравнивать с нашей же земщиной, довольно продвинутая.
Первое время я напряженно ждала, что сейчас от меня потребуют чего-то унизительного или извращенного. Переживала, пытаясь понять, на что я готова пойти ради великой цели, а что немедленно свернет мою миссию. Однако все эти опасения оказались напрасными. После первого дня, когда Соло показывала мне, как устроено ее хозяйство, мы едва перебросились десятком фраз. Этот дом с прозрачными изнутри и непроницаемыми снаружи окнами был, кажется, специально спроектирован для одиночества. Целыми днями Соло сидела у себя — если не за разбором покупок, то за просмотром старых фильмов, в основном галльских, никакого модного во всем мире авалонского кино. Она спускалась иногда в кухню за едой или в подвал — плавать и наслаждаться баней. Даже во двор не выходила — тем более что делать там было нечего. Так и получилось, что большую часть времени я была предоставлена сама себе.
Со временем мне стало казаться, что наше совместное проживание напоминает быт не рабыни и госпожи, а матери и дочери, отчужденных друг от друга, занятых каждая своими делами. Соло ударила меня только однажды — когда я прикоснулась к ней. Это произошло случайно: я разбирала продукты на кухне и не заметила, как вошла хозяйка. Неосторожно повернулась, задела ее плечом и тут же огребла пощечину. «Никто не смеет прикасаться ко мне», — отчеканила Соло, развернулась и ушла, забыв, зачем приходила. В этом было что-то надломленное, и вместо гнева я почувствовала скорее жалость к ней.