Ли Ханьцзюнь, за кого ты нас принимаешь! — возмутился Книжный Червь. А на галерке шел разговор по-французски: — О чем они говорят? — спросила Ли. — О том, что пожар, пылающий в самой России, перекинулся на российское консульство в Шанхае, — ответил Ронг. — А куда мы едем? Я сошла с ума! Вот безумная! Но до чего же хорошо это безрассудство! Ронг сорвал с лица маску и, набравшись храбрости, жадно приник губами к губам Ли. Тотчас же и смутился. Первый поцелуй получился коротким. — Что это было? — спросила богиня луны. — Бабочку моих губ давно манили лепестки твоих прекрасных уст, — ответил храбрый Тигрёнок. — Не улетай, бабочка! Вернись скорее! И Ронг снова приник губами, на сей раз увереннее и дольше. В отличие от первого, второй поцелуй не остался незамеченным. Ли Ханьцзюнь и Мин издали возгласы веселого восторга. Книжный Червь сморщился от негодования: — Ронг! Что ты делаешь? Ты знаешь, кто она? — Моя невеста! — Твоя невеста — дочь генерала Донского. Нашего лютого классового врага! — Правда? — К сожалению, правда, и тебе не видать ее как своих ушей, — подтвердил Ли Ханьцзюнь. — Ты — дочь генерала Донского? — спросил Ронг, вновь перейдя с китайского языка на французский. — Да, конечно, — ответила богиня луны. — А ты разве не знал? — Нет, откуда мне было это знать? — Теперь ты узнал, и что? — О, лучше бы ты была у генерала кухаркой! — Но почему, Мяу? — Потому, что мы — молодые китайские коммунисты и наша цель — бороться с такими, как твой отец. — О Боже! Не может быть! Так не должно быть! — Богиня луны закрыла лицо руками, но не разрыдалась, а расхохоталась. Машина выскочила на мост Вайбайду, с которого было хорошо видно, как над зданием российского консульства встает облако дыма, а в окнах здания полыхает огонь. Го Лиан остановил машину, а Ли Ханьцзюнь, Мин и Лю встали, чтобы лучше разглядеть происходящее на левом берегу реки. — О, не закрывай луну своего прекрасного лица облаками рук! — сказал Ронг богине Чан Э. Он взял ее руки, отвел их от ее лица и в третий раз приник к губам. Никто не видел этого третьего, долгого и страстного поцелуя — все были захвачены зрелищем пылающего здания. По мосту мимо их автомобиля с ревом пронеслись пожарные машины. * * * На территории консульства уже не звучала музыка — вместо нее в полутьме метались крики, возгласы возмущения, кто-то негодовал: — Ни в России, ни здесь нам житья нет! А кое-кто уже спешил покинуть тонущий и горящий корабль, жалобный осколок великой Российской империи. Донской и Донская чуть ли не за грудки схватили Трубецкого. — Где моя дочь? — спросил генерал. — Где наша дочь? — спросила генеральша. — Откуда мне знать? — сердито отвечал полковник. — Как откуда! Разве вы не жених ей? — взвизгнула Маргарита Петровна. — Да какой там жених! Она знать не хочет, как меня зовут! — Так сами же себя и вините за это, голубчик, — горестно заявил Александр Васильевич. Двое даосских монахов уже лыка не вязали. Едва стоя на ногах, один из них смеялся, глядя на пожар: — Гори! Гори, Россия-матушка!
Другому, напротив, было не до смеха. Он готов был разрыдаться: — Там ребенок сгореть может! Спасу! Монах Григорьев бросился в сторону горящего здания. Монах Самсонов пытался его задержать, и они сцепились друг с другом у входа, прямо под портретом Гроссе. — Да какой ребенок, очухайся! — кричал Самсонов. — Маленький такой. Крошка! Его забыли в колыбельке, он сгорит! — вопил Григорьев. — Да нет там никакого ребенка! — Убери руки! — Не уберу! — Отцепись от меня, тебе сказано! — Сгоришь, дурень! — Я дурень?! Григорьев вырвал руку из цепких лап Самсонова и подарил приятелю вескую зуботычину. — Ах вот как! Самсонов схватил друга за грудки, и они стали бороться. И в это трагикомическое мгновение сверху на них упал портрет консула Российской империи в Шанхае Виктора Фёдоровича Гроссе. Выполненный из тонкого картона, но заключенный в тяжелую дубовую раму, он рухнул с такой силой, что голова Григорьева проткнула его, и даосский монах оказался в новом карнавальном костюме, не понимая, в чем дело, потащил за собою портрет, пока Самсонов не освободил его. Вместо музыки зазвучали клаксоны пожарных машин. Замелькали пожарные, засуетились, разматывая пустые голодные шланги, которые вскоре превратились в толстых сытых удавов. — Скорее! — кричал Виктор Фёдорович. — Умоляю! Спасите! Голубчики! Китайчики мои! — Содом и Гоморра, — вдруг, словно припечатал, произнес изрядно подвыпивший отец Лаврентий Красавченко и осенил горящее здание широким крестным знамением: — Господи, спаси и сохрани! * * * А шикарный трипль-фаэтон Ли Ханьцзюня рассекал шанхайскую ночь — скатившись с моста Вайбайду, помчался по правому берегу реки Сучжоухэ вдоль парка Хуанпу. Ронг и Ли снова целовались, и теперь все опять обратили на это внимание. — Мяо Ронг! Перестань целоваться с дочкой классового врага! — негодуя, требовал Книжный Червь. — Отстань от них, Лю Жэньцзин! — рявкнул на него Ли Ханьцзюнь, а Конфуций изрек цитату: — Человек, ни разу не влюблявшийся в женщину, опасен для общества и не способен к добродетели. Ронг и Ли перестали целоваться и, пьяные от любви, взглянули на своих попутчиков. — Остановите машину! — потребовал Тигрёнок. — Зачем? — Остановите, мы хотим тут выйти. Ли Ханьцзюнь толкнул Го Лиана в плечо: — Остановись на минутку! Автомобиль затормозил. Ронг встал, взял за руку Ли: — Выходим! — Зачем? — Не спрашивай, просто иди со мной, и все. Они вышли из машины и направились в сторону западных ворот парка Хуанпу. — Скатертью дорожка! — крикнул им вслед Книжный Червь и добавил: — Надеюсь, вернувшись поутру, он сообщит съезду нашей партии, что утопил ее в озере. Трипль-фаэтон устремился дальше. * * * А Мяо Ронг и богиня луны вскоре брели, обнявшись, по прекрасному парку, озаренному луной. — Это самый старый парк Шанхая, — говорил юноша. — Парк Хуанпу. Полвека назад его устроили англичане на свой лад. Еще недавно у входа можно было увидеть табличку, повешенную англичанами: «Собакам и китайцам вход воспрещен».