Но Китай поднимается с колен, и теперь уже появление таких надписей невозможно. — Как здесь хорошо! И никого нет. Мы одни, — произнесла девушка. — И нисколько не страшно. — Я люблю тебя! — сказал Ронг. — Я полюбил тебя сразу, едва только увидел, как ты спускаешься с лестницы. — А я тебя еще раньше, когда увидела в зеркале. — Но я не мог в нем отражаться. Это противоречит реальности. — А то, что мы встретились и полюбили друг друга — молодой китайский коммунист и дочь русского белогвардейского генерала, — разве это не противоречит реальности? Что с нами будет, мой Мяу? — Если ты меня любишь, то станешь моей женой. — Но как?! — Очень просто. Не вернешься к родителям. Мы уедем с тобой куда-нибудь из Шанхая. В Париж! Это чудесный, волшебный город. Я буду много работать, мы заживем на Монмартре, а когда разбогатеем — в Пасси. Там, где жил Оноре де Бальзак, где окончил свои дни Мопассан, а сейчас там селятся русские писатели-иммигранты. — Париж… Опять иммигранты… Ну хорошо, пусть даже Париж. Но как мы поженимся? По-русски или по-китайски? — Как ты захочешь. — Мне нравится твоя решительность. Ее так не хватает у наших белых офицеров! Я хочу и по-русски, и по-китайски. Для этого ты должен будешь покреститься. — Да? Это обязательно? — Ну конечно. Я хочу, чтобы все было по-настоящему. — Я подумаю об этом. — Ну вот, ты уже сомневаешься… — О нет, луна моя светлая! Я не сомневаюсь! Все, что ты пожелаешь, я сделаю. Креститься — значит креститься! Они вышли к маленькому очарованному озеру, озаренному луной. Здесь же поблизости шумел водопад. Ронг и Ли уселись на скамейке в уютной укромной беседке и снова целовались. — Нет, нет… Я уже задыхаюсь от тягостных желаний! — выдохнула Ли, отрываясь от губ своего возлюбленного, которого еще несколько часов назад знать не знала. — Я тоже, Ли! Я тоже. Ли взъерошила волосы на голове у Ронга: — Мой Тигрёнок Мяу! — Как будет по-русски «я люблю тебя, Ли»? — спросил он. — Я люблю тебя, Ли, — ответила она по-русски. — Я люлю тиба, Ли, — повторил он. — Сам ты люлю! — засмеялась она. — Боже, как мне хорошо! А ведь все так плохо! Как я буду жить дальше без своего Мяу! — Что ты лопочешь? Я по-русски знаю пока только «Я люлю тиба, Ли». Она прижалась к его груди щекой. * * * Пожар в консульстве Российской империи потушили, но праздник был безнадежно испорчен. Гости разъехались, и по парку ходили только Гроссе, Донской, Донская, Арнольд, Трубецкой да еще несколько человек. Все они оставались в маскарадных костюмах, кроме слуг. Пожарные, намереваясь уехать, сворачивали своих «удавов», вновь превратившихся в голодные кишки. Самсонов шастал по парку в поисках Григорьева. — Как мы будем жить теперь там, в такой вонище? — сокрушался генерал. — Мало нам было русских пожарищ — теперь еще будем дышать китайскими. — О чем ты горюешь, Александр Васильевич! Где мы будем искать нашу дочь — вот что скажи мне! — переживала Маргарита Петровна. — Она отыщется. Вздорная девчонка. Воспользовалась суматохой и сбежала с китайцами. Это видели лакеи.
Какой стыд! — негодовал Донской. — Видели и не остановили, мерзавцы! — произнес охотник И. — Пора нам, господа, переодеться. Позвольте откланяться. — И охотник И навсегда ушел с театра истории, чтобы снова превратиться в полковника Трубецкого. — Полагаю, и пожар устроили те же китайцы, — высказал предположение штабс-капитан Арнольд Гроссе. — Мне сразу показалась подозрительной их компашка. Этот молодой богач привел с собой троих бандитов-поджигателей. Надо разыскать его и взять за жо… за шкирку. Забыл только, как его зовут. Самсонов, наконец, нашел где-то в кустах Григорьева. Пьяный приятель сидел, обхватив голову, и рыдал: — Малютка! Маленькая крошечка! Ребенок! Сгорел в пожаре, а мне не дали его спасти. — Дружище, опомнись! — стал трясти его Самсонов. — В здании не было ни одной штуки детей. Даже подростков, не говоря уже о младенцах. — Нет, нет, ты не знаешь. Маленький-маленький малыш. Остался один и сгорел, — не унимался Григорьев. — Вот заладил! Пойдем лучше выпьем еще. Хорошо, что хоть водка и вино не сгорели. — Малыш, малыш… Остался один и сгорел. — Григорьев в страшнейшем горе красными глазами посмотрел на своего приятеля: — И этот малыш был я! * * * Певица Лули в клубе «Ночная красавица» пела о том, как сердце разговаривает с ногами, руками и головой, спрашивая их, почему они еще способны ходить, действовать, думать, если тот, кого сердце любит, перестал являться на свидания, и оно, сердце, не хочет больше работать бесполезно, привыкшее стучать в такт другого сердца, которое отныне бьется не для него. Лули пела, осторожно поглядывая на тот столик, где когда-то сидел ее Тигрёнок Ронг, а теперь восседал какой-то другой китаец. Он расплатился и ушел, столик ненадолго остался пустующим, и вдруг она увидела, как за этот столик садится тот русский офицер, что пытался ухаживать за ней на пароходе «Речная красавица». На душе стало еще тоскливее. Русский офицер примерно ее лет смотрел на нее, не отрывая взора. А когда она закончила песню о сердце, он встал и решительно подошел к сцене. Обратился к ней по-французски: — Позвольте угостить вас вином, прекраснейшая Лилу. — Мое имя не Лилу, а Лули, — холодно ответила певица. — И если я захочу вина, то могу сама его себе преподнести. Потом она снова пела, а он сидел, напивался и угрюмо смотрел на нее весь вечер, пока не разошлись гости «Ночной красавицы» и ранний июльский рассвет не оповестил о своем приближении легкими дуновениями ветерка. Оркестранты стали складывать свои инструменты в футляры, пианино накрыли льняным балахоном. Лули, как водится, поблагодарила музыкантов за их добросовестную работу и спустилась со сцены, чтобы идти к себе домой, но русский офицер перегородил ей дорогу и теперь просто молча смотрел на нее. — В чем дело? — спросила она по-французски. — Я дам вам денег, — сказал Трубецкой почему-то по-английски. — Много денег. Сколько вы получаете за месяц своим пением? — Bastard! — сказала Лули тоже по-английски и влепила ему сочную пощечину.