Правда, была эпоха, подготовленная громадными предшествовавшими трудами, когда в Греции на мгновение показались специальности. Но – удивительное явление! – все они соединялись в одном человеке: то был Аристотель. Аристотель первый перечислил, разделил и классифицировал науки, утвердил каждую в ее особой области и в ее надлежащих пределах. Но нужно ли замечать, что в этом разделении, произведенном усилиями одного ума, в сущности не было полного обособления? Установляя каждую науку отдельно, Аристотель не мог не сообщить ей жизни и света, которые она должна получать от других наук, а в его обширном уме они все были сосредоточены!
Но где Аристотель заимствовал этот свет, сияние которого руководило его в созидании его гигантской энциклопедии? В тех многочисленных трудах, которые уже были совершены греческим гением, с тех пор как наука принесла свои первые цветы под небом Ионии, в той обширной, несколько беспорядочной, но переполненной богатствами философской энциклопедии, которую раскрывают перед нами книги Платона. Прибавим, что в силу своего гения, творческого по самой сущности, Аристотель так же много извлек из самого себя. Он почерпал свои идеи из результатов своих собственных исследований, простиравшихся во всех направлениях и оплодотворяемых его могучими размышлениями, особенно с тех пор как, расставшись с академией Платона и вынесши из его преподавания все, что нашел нужным, он стал поверять опытом, умножать наблюдением и рассекать анализом все разнообразные элементы, входившие в философию. Ибо способность верно судить у Аристотеля была равна способности верно видеть. Соединяя в себе оба великие дара, почти всегда разделенные, он обладал гением в одно и то же время в высшей степени положительным и в высшей степени метафизическим.
Поэтому, когда явился наконец во всем величии многосложный плод сорокалетних трудов, неустанно совершаемых при помощи столь энергических дарований, то это была минута, ни с чем не сравнимая, не только в ученой Греции, но, можно сказать, в научной истории всех народов. Мы не станем здесь перечислять многочисленные сочинения бессмертного философа; но мы можем сказать, не предвосхищая похвал, которые будут ему возданы в его биографии, что из всех наук, установленных им, одни вышли из его рук до такой степени совершенными, что к ним потом ничего не было прибавлено, другие же, способные, по самой своей природе, и к развитию и к прогрессу, так верно были им утверждены на истинных основаниях, что потом никто не пытался изменить эти основания.
«Ничто существующее, – говорит Цицерон, – не происходит вдруг; всякая вещь представляет постепенное происхождение и возрастание». Это замечание столь же верно в отношении к созданиям духа, как и к произведениям вещества. Обширные познания Аристотеля доказывают, что познания его предшественников не были совершенно пусты и ничтожны; развитая наука предполагает, что до нее была наука зачаточная.
Эти-то зачатки философии, эти первые понятия точных наук мы и постараемся отыскать и проследить в людях, работавших до Аристотеля и подготовивших его появление и торжество. В то же время мы попытаемся воскресить пред собою самих этих философов, излагая то, что сохранили нам древние авторы и предания относительно их жизни и личности.