— Всего доброго, — кивнул я и спокойно, не ускоряя шаг, пошёл дальше.
Спиной я чувствовал их взгляды — злые, но растерянные. Драться они не полезли. Расчёт оказался верным: любера — они хоть и звери в толпе, но пока чуют силу или власть за спиной чужака, связываться не спешат. Себе дороже.
У сияющего входа в «Прагу» уже маячила знакомая широкоплечая фигура.
Серёжа стоял, засунув руки в карманы пальто, и лениво наблюдал за всей сценой с люберами издалека. Даже не двинулся помочь — видно, оценивал, как я сам выкручусь.
— Складно ты их, — хмыкнул он, когда я подошёл. — Языком, а не кулаками. Пётр Васильевич это любит.
— А чего кулаками-то, — пожал я плечами. — Кулаками — это когда голова не работает.
Серёжа усмехнулся, окинул меня одобрительным взглядом и распахнул тяжёлую дверь.
— Проходи. Ждут.
«Прага» встретила меня сиянием неоновых букв и монументальной, почти храмовой тяжестью своих дверей. В восемьдесят седьмом году этот ресторан на углу Арбата считался вершиной кулинарного и статусного Олимпа. Попасть сюда "с улицы" простому смертному было практически нереально — суровые швейцары отсекали толпу еще на дальних подступах.
Здесь правила бал каста избранных. Пообедать в «Праге» или отовариться в чековой «Берёзке» — это были два главных ритуала, которые давали советскому человеку почувствовать: он живёт на этом свете не зря. Это было осязаемое доказательство того, что ты стоишь на голову выше тех серых, уставших людишек, которые прямо сейчас с авоськами наперевес штурмуют переполненные троллейбусы и бьются за синих кур в гастрономе. Здесь пахло заграницей. Часть дефицитных продуктов и, главное, знаменитое, легендарное чешское пиво привозили спецрейсами прямиком из Чехословакии.
Я вспомнил, как бывал в «Праге» в своей прошлой жизни, в сумасшедшем девяносто пятом. К тому времени былой советский лоск и статус «неприкасаемости» уже ушли в историю. Наступил дикий капитализм, и стареющему гиганту приходилось отчаянно бороться за выживание с сотнями новых, кричащих своей роскошью частных клубов и ресторанов. Но даже тогда, в середине девяностых, мне нравилась здешняя классическая кухня. Было в ней что-то фундаментальное, настоящее.
Но сейчас на дворе стоял февраль восемьдесят седьмого. И «Прага» была на пике своего величия.
Он проводил меня в «Зимний сад» — пожалуй, самый красивый и атмосферный зал ресторана. Это место завораживало. Между огромными деревянными кадушками с пышными, живыми пальмами были уютно спрятаны столики, создавая ощущение уединения посреди бурлящего зала. Пахло табачным дымом, жареным мясом со специями и тем самым горьковатым, ни с чем не сравнимым ароматом свежего разливного пива.
Мимо нас с подносами бесшумно, словно тени, сновали официанты в строгих классических костюмах с накрахмаленными воротничками.
За одним из угловых столиков, полускрытый раскидистой пальмовой ветвью, уже сидел Пётр Васильевич. Рядом с ним, нервно крутя в руках бокал, сидел Аркадий. На их столе уже высилась запотевшая бутылка водки, стояли тарелки с аккуратной мясной нарезкой.