Почему Nike?
Да потому что незачем изобретать велосипед. Это была одна из немногих бумаг, которая по-настоящему выстрелила. И вытащил её на своих плечах один-единственный человек — Майкл Джордан. Контракт с ним, его невозможная, гениальная игра, эти самые «Аиры», за которыми школьники по всему миру будут выстраиваться в очередь и драться в подворотнях, — всё это будет тащить акцию вверх до самой середины девяностых. Больше тысячи процентов роста.
Тысяча процентов. Я знал это так же твёрдо, как то, что за зимой придёт весна. Так зачем мудрить, изобретать хитрые схемы и умничать? Бери проверенное и жди.
Я откинулся на скрипучем стуле, посмотрел на свою тетрадку в клеточку и почувствовал, как в груди разливается тёплое, самодовольное удовлетворение гроссмейстера, расписавшего партию на двадцать ходов вперёд.
Всё было гладко. Красиво. Логично. Комар носа не подточит.
И тут я мысленно сплюнул через плечо.
Гладко было на бумаге. Да забыли про овраги, а по ним ходить.
Вот в чём главная беда всех этих красивых планов, выписанных в тепле, в тишине, под домашний компот. В книжках оно как? Герой всё просчитал, начертил, разложил — и дальше идёт по своему плану, как трамвай по рельсам, гнёт свою линию до конца и в финале получает ровно то, чего хотел. С бантиком. И девушка ему в придачу.
А в жизни хорошо, если выстрелит половина твоих заготовок. Если хотя бы половина. Остальное придётся доигрывать на ходу, на ощупь, наглостью, кровью и матом. Потому что жизнь — она не читала твою тетрадку в клеточку. У неё свои планы, и в них ты, как правило, не значишься.
Уж я-то знал. Прожив одну жизнь до конца, я мог бы написать целый трактат о том, как самые железные, самые выверенные планы разбиваются о какую-нибудь такую мелочь, о какой ты и подумать не мог. О пьяного соседа. О сломанный телефон. О женщину, которая посмотрела не так.
Впрочем, тетрадку я всё-таки спрятал под матрас. План планом, а бумажка — это уже документ.
К вечеру второго дня, когда я, помывшись после очередного боя со снегом (а он всё валил и валил, зараза), вытирал голову полотенцем, в прихожей вдруг оглушительно затрезвонил телефон.
Я аж вздрогнул. Честно говоря, я был уверен, что этот чёрный эбонитовый антиквариат на стене к сети вообще не подключён и висит тут исключительно для интерьера.
Снял трубку.
— Игорь? — раздался спокойный голос Петра Васильевича. — Не мог бы ты подойти ко мне? Надо кое-что уточнить.
— Да, конечно.
Вот и овраги. Не заставили себя ждать.
Я оделся и вышел в густую, снежную темноту. И ещё раз мысленно похвалил себя за вчерашнюю расчищенную дорожку — иначе тонул бы сейчас по колено.
А подойдя ближе, машинально отметил: у крыльца, рядом с припорошённой снегом «Чайкой», стояла белая «Волга».
Гости.
Я невольно замедлил шаг.
Гости — значит, хозяин созвал консилиум. И это разом и хорошо, и плохо.
Хорошо — потому что он не даёт задний ход. Значит, поверил. Значит, зашевелился, зовёт своих, начинает строить лодку. Ровно то, чего я и добивался.
Плохо — потому что светить свои секреты ещё перед кем-то мне хотелось примерно так же, как купаться в проруби. Каждый новый посвящённый — это лишняя пара глаз, лишняя пара ушей и уход информации на лево