Странная всё-таки штука судьба. И что же я такого натворил в той, прошлой жизни, что вселенная взяла и зашвырнула меня обратно сюда, в этот стылый сосновый бор $1987$-го? Хотя нет. Глупо философствовать. Может, и не было никакого высшего замысла. Может, просто атом какой-нибудь встал не туда — и вот я здесь. Ищи потом смысл там, где его нет.
Мы вышли из машины и поднялись на крыльцо.
Дом внутри оказался — тихий, сдержанный и по-настоящему красивый. Весь интерьер просторной гостиной сочетал в себе черты викторианской респектабельности и тяжелого английского стиля, густо замешанного на номенклатурной роскоши. Никакого аляповатого шика с коврами на стенах и чехословацким хрусталем в серванте, который я успел повидать в этой жизни. Стены от пола до середины были обшиты филенчатыми панелями из благородного темного мореного дуба, переходившими выше в тисненые обои глубокого винного оттенка. Пол устилал тяжелый шерстяной ковер ручной работы с приглушенным персидским узором, скрадывавший любые шаги.
У массивного камина, облицованного зеленоватым мрамором, расположились два глубоких кожаных кресла «Честерфилд» с характерной каретной стяжкой, . Рядом на лакированной дубовой тумбе т новенький японский телевизорSony Trinitron — вещь безумно дорогая и статусная.
Но всё это будто нарочно отступало на второй план, уступая место настоящему антиквариату.
В углу гостиной возвышались исполинские напольные часы конца XIX века в футляре из шпона пламенного махагони, увенчанные резным карнизом с латунными фиалами. Сквозь тяжелое стекло выверенно раскачивался массивный маятник, а за резным циферблатом, украшенным диском фаз Луны и гравировкой старинного лондонского мастера, мерно и гулко, словно само время, билось механическое сердце дома. Каждые пятнадцать минут часы издавали глубокий, бархатистый перезвон .
По стенам, подсвеченные скрытыми софитами, висели картины — явно недешёвые и явно не из комиссионок. Мой взгляд из будущего сразу выхватил четыре подлинных шедевра русской классической школы и европейского реализма.
Такие вещи в 1987 коллекционировали именно те, кто уже понимал: бумажные деньги — тлен, а вот холст хорошего мастера и старое золото переживут любую власть. Модно сейчас было вкладываться в это. Дальновидно.
Ну что тут скажешь. Видал я дома и покруче — в той, будущей жизни. Так что робеть и открывать рот от восторга я не собирался.
Мои сопровождающие — Зорин и Наташа — как-то сами собой замялись у порога. Топтались, не проходя дальше прихожей, будто ждали приглашения. И вот это было любопытнее самого дома.
А я, не будь дурак, спокойно, как был, в обуви, прошёл в большую прихожую-холл и по-хозяйски уселся на широкий кожаный диван.
Пусть смотрят.
Потому что до меня начало доходить главное. Кто-то очень неглупый и очень влиятельный нарочно устроил всю эту мизансцену. И «Чайку» у крыльца, и то, что грозного полковника Зорина здесь мурыжат у порога, как мальчишку на побегушках. Всё это говорило об одном: хозяин дома хотел, чтобы Зорин отчётливо понял своё место. Что он тут — никто. Пешка, доставившая посылку.