Пётр Васильевич резко повернулся от окна.
— Так как знать это будущее ты физически не можешь… Тогда у меня один простой вопрос. Как, Игорь?
— Да, Петя,он… — подал голос Зорин.
— Погоди, полковник, — досадливо, не глядя, оборвал его Пётр Васильевич. — Я слушаю. Ну, Игорь?
Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.
Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.
На столе лежал отрывной блокнот и карандаш. Я подошёл, наклонился и написал три строки.
Дмитрий Поляков.
Июль 1986.
Брал — полковник Зайцев.
А ниже приписал: «Про это — только с глазу на глаз».
Оторвал листок, сложил вдвое и протянул хозяину.
— Что там? Пахомов, ты чего… — Зорин привстал, вытягивая шею.
— Сядь, полковник, — не глядя, обронил Пётр Васильевич и развернул бумажку.
Скользнул взглядом по строчкам.
И я увидел, как это его ударило.
Кровь медленно отлила от лица. Пальцы, державшие листок, побелели. Он вскинул на меня взгляд — уже без всякой барской снисходительности, без ленивого любопытства коллекционера к диковинке. С холодным, суеверным ужасом.
Потому что на клочке бумаги стояло имя, которое в этой стране сейчас, в январе восемьдесят седьмого, произносили только шёпотом, за наглухо закрытыми дверями. Дмитрий Поляков. Генерал ГРУ. Легенда военной разведки — и, как выяснилось, самый страшный, самый глубоко зарытый предатель за всю историю. «Алмаз в короне» американцев, четверть века сдававший Штатам всё, до чего мог дотянуться. Его тихо взяли летом прошлого года. Об этом не было ни строчки в газетах и не будет ещё много лет. Сам факт ареста был тайной за семью печатями.
А уж то, кто именно его брал, — полковник Зайцев, — это была уже даже не тайна. Это был грифованный секрет внутри секрета, известный горстке людей в самой верхушке.
Я видел всё по их лицам разом.
Хозяин побелел — потому что понял. Понял, ЧТО написано, и понял, что этот мальчишка с Дальнего Востока не мог, не имел ни единого шанса это знать. Ни из газет — молчок. Ни из архивов — таких архивов нет в открытом доступе и не будет. Ни от кого — потому что тех, кто в курсе, можно по пальцам пересчитать.
А Зорин недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с помертвевшего лица шефа на меня. Он не понимал ничего.
— Как… — прохрипел Пётр Васильевич, и голос сорвался. — Откуда ты это знаешь?
Я неторопливо вернулся к креслу. Сел. Закинул ногу на ногу. Отхлебнул виски.
А потом заговорил — спокойно, размеренно, как человек, который наконец получил право говорить на равных.
— Пётр Васильевич. Давайте по порядку. Три вещи, и вам всё станет ясно.
Я поднял палец.
— Первое. Почему это важно. Экономику мою вы отдали умникам, и они вам напели: гениальный аналитик, взрослый ум, редкий самородок. Удобно. Спокойно спится. Но вот эту бумажку, — я кивнул на листок в его побелевших пальцах, — ни один аналитик, ни один самородок, ни один яйцеголовый из вашего Центра не высчитает. Ни за год, ни за десять. Потому что тут нечего высчитывать. Это не анализ. Это факт, которого никто не знает. Значит, дело не в моём уме. Дело в том, что я знаю то, чего знать не могу. И вы, в отличие от ваших аналитиков, это уже поняли. По лицу вижу.