— И что дальше?
— Я могу внести необходимую сумму. Прямо сегодня. И дело закроют.
Было полное ощущение, что мне что-то тяжелое прилетело по затылку. В голове зазвенело.
А ведь она не врет. Там же был богатый влиятельный папа. Там крупный бизнес. Да и она… Ну по ней видно, что тетенька при деньгах, и при очень хороших деньгах. И сережки в ее ушах, и пара колец на пальцах — я вдруг почему-то обратил на них внимание — это настоящие камушки, бриллианты там, или какие-то еще изумруды и рубины. Я на ее фоне голодранец, со своей приличной, как мне казалось, сеньорской зарплатой. Значит, и в самом деле может. Без проблем сможет внести необходимую, и, по моим меркам, почти неподъемную сумму денег. И все закончится. Для отца все закончится хорошо. А для меня? Что это значит для меня?
— А если я не возьму эти деньги, вы их употребите на то, чтобы засадить отца в тюрьму?
У нее снова перекосилось лицо, уже сильнее.
— Что ты! Я никогда так не поступлю с Юрой! — и голос ее уже стал не таким ровным. И в этом я ей почему-то поверил. Но не стал копаться в причинах такой своей внезапной веры.
— Хорошо. Тогда прощайте. Я со всеми проблемами разберусь сам.
Что-то еще промелькнуло в ее глазах. Непроницаемость сползала с ее лица, но те эмоции, которые там проявлялись — я их не понимал. И не хотел понимать. Она мне никто, и на ее эмоции мне плевать.
— Почему ты не хочешь принять помощь, Егор?
Помощь? Она называет это — помощью? Нет, это не помощь. Это — подачка.
— Тридцать лет прошло, Ада. Тридцать. А ты так и не поняла, что не все в этой жизни можно купить за деньги.
Эти слова я буквально выплюнул. И мне было уже плевать, что я снова говорю ей «ты». Какая разница, как я к ней обращаюсь? Это наш с ней последний разговор.
— Почему ты так жесток со мной, Егор? — спросила она вдруг тихо.
И это слова что-то сорвали во мне. Еще секунду назад я твердо был уверен, что сейчас развернусь и уйду. И никогда, никогда больше не скажу ей ни слова. А теперь — теперь я говорил. Еще как говорил. И с каждым словом все громче и громче.
— Я жестокий? Я жестокий?! Ах, это я — жестокий?! Я тебе только один эпизод расскажу! Только один! Ты знаешь, как я в детстве проводил все дни накануне Восьмого марта? У отца на работе. Он специально узнавал у воспитательниц, в какой день дети будут делать открытки для мамы на Восьмое марта — и в это день не отводил меня в детский сад, а забирал к себе на работу. Потому что он, блядь, не знал, как объяснить своему сыну, почему все дети рисуют открытку маме, а мне ее рисовать некому. У меня ни мамы, ни бабушки, ни тети, и, вообще — ни-ко-го. Только батя, но ему дарить открытку на Восьмое марта как-то не то. И он приводил меня к себе на работу, сажал за свободный стол, мне давали листы бумаги и ручку, чтобы мне было чем заняться, и чтобы я никому не мешал. И вот на черновиках каких-то то ли статей, то ли научных работ, ручкой, я и рисовал открытку дорогой мамочке. И это только один случай, — под конец я уже орал. — Один! — я выставил вперед руку и почти ткнул указательным пальцем ей в лицо.