Почти не осталось магазинов, которые не были бы полностью разграблены. Их двери открыты, внутри только пустые полки. То, что не разграбили проходившие войска, брали убегавшие люди.
Однажды Арнольд Киршберг вернулся с прогулки с рулоном ткани под мышкой – красивая белая хлопчатобумажная ткань в оранжевый горошек. Кроме того, он взял где-то бутылку бренди.
– Это я освободил, – гордо объявил он, подняв бутылку жестом триумфа. Половину ткани отдал мне. Там хватало на одно платье.
– Остальное – для моей жены, – объяснил он.
Где была его жена, он не знал. Как и то, увидятся ли они когда-нибудь снова. В Освенциме пару разлучили, и он не знал, жива ли она. Ее звали Марго, как и меня.
Мы слышали, что в оккупированной американцами зоне должны быть созданы лагеря для тех, кто готовился к эмиграции или еще не знал, куда отправиться: DP-Camps. DP – обозначение перемещенных лиц, людей, которых выселили и которые нигде не были желанными. Сюда относились и мы с Адольфом. Не на своем месте – вот что я действительно чувствовала. Мне было 24 года, и я понятия не имела, что делать. Отправиться к тете Джетти в Бразилию я собиралась лишь в том случае, если не останется другой возможности. У Адольфа все было иначе. В США у него жила сестра, которую он очень любил. Хотя и не знал, как у нее дела, жила ли она по старому адресу.
Наступили последние дни в Терезиенштадте. Вскоре нас поместят в лагерь для перемещенных лиц. И тогда нужно будет окончательно решить, куда хотим отправиться.
Однажды вечером мы снова сидели на нашей скамейке, когда Адольф спросил:
– Ты можешь представить себе жизнь со мной?
Он хотел жениться на мне. Женитьба означала влюбленность – так я всегда думала. Влюблена я была в Филиппа Левина. Влюблена настолько, что не могла уснуть, была счастливой и несчастной одновременно. Теперь я не была ни счастливой, ни несчастной. Просто застыла. Была ли я влюблена в Адольфа? Мне все еще требовалось время, чтобы признаться себе в подобных чувствах, чтобы снова стать человеком. Чувства были для меня связаны лишь с болью, с воспоминаниями.
Адольф чувствовал то же самое. Возможно, эта боль сделала нас друг к другу ближе, чем любовь. Мы вместе пережили освобождение.
Мы стремились к жизни, к нормальной жизни. Хотели работать, что-то создавать. Снова хотели ощущать безопасность, защищенность, все то, что потеряли. Я хотела попытаться восстановить потерянное вместе с Адольфом.
И сказала «да». Он подарил мне обручальное кольцо своего отца. Обручальные кольца – единственные драгоценные украшения, которыми можно было владеть в Терезиенштадте. Адольф носил кольцо постоянно и таким образом сохранил его на протяжении всего пребывания в лагере. Я надела кольцо. И больше никогда не сниму.
– Я хочу жениться как можно скорее, – сказал Адольф. – Еще здесь. Хочу уехать из Терезиенштадта с тобой, мы будем как муж и жена.
26 июня, ровно за день до того, как последний раввин покинул Терезиенштадт, нас обвенчали по еврейскому обряду.
Церемонию провел раввин Нойхаус. Вместо хупы четверо наших друзей держали над нами талит в качестве свадебного балдахина. Вина не было, так что Арнольд вручил нам бутылку бренди, которую «освободил» во время одного из набегов на окрестности. К сожалению, сам он не смог прийти на свадьбу, потому что снова заболел. Вместо этого одолжил собственные брюки Адольфу, брюки которого были уже сильно изношены, и пояс. Свадебное платье я сшила сама за последние несколько дней – из той самой оранжево-белой ткани в горошек.