Традиционно на еврейской свадьбе жених должен разбить стакан. Поскольку стакана не было, мы завернули старую фарфоровую чашку в кусок ткани. Адольф наступил, и та раскололась на множество осколков. Один из них я сохранила до сегодняшнего дня.
В конце церемонии нам вручили рукописное свидетельство о браке на арамейском языке с указанием наших еврейских имен.
«Хана бат Гитель» – «Ханна, дочь Гитель». Гитель – еврейское имя моей матери. В самом низу кетубы – оттиск гербовой печати, лагерный штемпель Терезиенштадта.
После церемонии мы пригласили друзей на кофе и торт. Большой торт приготовила госпожа Блау, начальница Адольфа по кухне. Большинство друзей подарили нам стихи. От Евы, женщины, рядом с которой я сидела на работе со слюдой, получили цветы. Оказалось, Адольф знал Еву еще по Берлину, когда оба работали в еврейской общине. Ева тоже была защищена работой со слюдой, ее не депортировали. Цветы она обнаружила на лужайке на окраине Терезиенштадта, в ранее запрещенной части, там, где город граничил с полями и пастбищами для коров. Цветы, по ее словам, с риском для жизни протащила между ног пасущихся коров. «Чтобы у вас был свадебный букет». Она и не знала, как называются такие цветы, и поэтому мы называли их просто «коровьими цветами».
После свадьбы нашли общую комнату в доме, где у меня был чулан. Нам всегда было ясно, что мы станем жить вместе только после свадьбы. Не хотелось быть одной из многих парочек, которые нашли друг друга в Терезиенштадте, а затем расстались. Хотелось начать новую жизнь, с самого начала.
Комната только для нас! Мы пытались быть как можно более нормальными в этой по-прежнему абсурдной ситуации. Мы были супружеской парой. Ходили на работу каждый день – причин не делать этого не было. По вечерам забирали еду из кухни. Между тем Терезиенштадт был полупустым, но повседневная жизнь продолжалась. Мы ждали, когда нас увезут. А до тех пор просто действовали как раньше.
30 июня, через четыре дня после нашей свадьбы, Адольф получил телеграмму от сестры Ильзе из Америки. Она пришла с военной почтой и была адресована властям Терезиенштадта с просьбой разыскать Адольфа. Как мы узнали позже, Ильзе каждый день просматривала газеты, где публиковались списки выживших. Однажды она наткнулась на имя Адольфа в немецкоязычной газете «Нью-Йоркер цайтунг».
В тот момент, когда он держал телеграмму в руках, изменилось все. То, что он нашел сестру, подарило ему новую цель в жизни. Мать спасти не смог, и это мучило его каждый день. А теперь снова появилась надежда. У него все еще была семья.
Для Адольфа все стало совершенно ясно. Он твердо решил эмигрировать.
Он больше не хотел жить среди людей, которые убили его мать.
Я так уверена не была. Я знала, что поеду с Адольфом куда угодно. Однако по собственной воле никогда не выбрала бы Америку. По крайней мере, не так быстро. Втайне я думала, как бы выглядело возвращение в Берлин. Осознанным размышлением это не назовешь. Мне просто казалось странным, что я больше никогда не увижу свой город, свою родину. Когда я узнала, что знакомая возвращается в Берлин, я дала ей письмо. Оно было адресовано Кемплерам, Фазаненштрассе, 70. Я надеялась, что они все еще там. Это была осторожная попытка восстановить связь с Берлином – и с людьми, которые так много сделали для меня.