Все случившееся ночью расплывалось в памяти. Она помнила и сама не верила, что ходила в избу бабы Федоры смотреть в зеркало царевны, что даже кого-то видела… но, вглядываясь мысленно в эти воспоминания, ощущала такую жуть, словно пихают ее в ледяную прорубь, и сама гнала память прочь и шептала запоздалое «чур меня…»
После Покрова снег начал идти чаще. Прошли Кузьминки7 – девичий праздник, но Ульянка, хоть и принимала участие во всех застояльях и играх, душой была как будто не здесь. На расспросы Домны она ответила, что гадать ходила, свечу зажгла, в зеркало царевны смотрела и красивого парня вроде видела, но помнит плохо. Про саблю даже и не заикнулась и сама старалась ее забыть. Пережитое в бабкиной избе ей казалось страшным сном, и даже глупо было принимать этот сон на веру. Но с тех пор она жила с одним чувством – ожиданием. А может, обреченностью. Это было странное ожидание: Ульянка твердо знала, что желанное ей сбудется, но радоваться мешало чувство неизбежности. Оно сбудется не по ее желанию, а по воле чего-то иного, куда более сильного. Она уже не может избежать той судьбы, что на себя накликала. Ульянка пряла на посиделках в избе теперь уже у бабки Матрены, куда все приносили то пару яичек, то репы, то каравай в уплату за пристанище. Она делала то же, что и все, но мысленно уже была не с подругами. Прежняя ее жизнь кончилась, призрачная сабля отсекла ее безвозвратно.
Близились Никольщины8, когда из Ежова принесли весть: ратники с войны возвращаются! Года три назад из волости забрали человек двадцать молодых мужиков – воевать с басурманами, и с тех пор от них не было вестей. Сказали, и ваши тоже есть. На войну ушел и Федор, младший дядя Ульянки, и теперь его жена, Акулина, бегала по селу сама не своя.
На Саввин день9 они и пришли в село: дядька Федор со шрамом возле глаза и еще трое. Двое были свои, а третий незнакомый.
– Это товарищ наш, вместе воевали, вместе домой пришли, – объяснил Федор изумленно взиравшим на него родичам, уже немного хмельным в честь близкого праздника. – Сирота он, идти некуда, я ему и сказал: давай со мной.
– Как тебя звать-то, молодец? – спросила тетка Анисья.
– Лукьяном. – Молодец взглянул на нее из-под клока светлых волос, упавших на высокий и широкий лоб. – А прозвание мне – Бездольный. Хожу по свету, сколько себя помню, может, здесь бог даст мне доли.
– Ну, живи, коли тебе бог повелел, – ответил ему дядька Дементий. – Нам работники пригодятся. Ты умеешь чего? Или только воевать?
– Всяким делом заниматься приходилось. За скотиной могу ходить, сбруи делать, пасти, ковал немного…
Родичи расспрашивали, Ульянка стояла за спинами отца и братьев. Парень ей приглянулся: грязный, усталый, видно, что жизнью побитый, он, однако, был недурен собой и смотрел уверенно. Вот он глянул мимо Сергея и Захара, взгляд его упал на Ульянку. Задержался и вроде как немного потеплел: девка-то она была красивая, коса русая до пояса, одета и причесана опрятно. Сердце оборвалось: хоть и говорит, что чужой здесь, но она где-то уже видела эти глаза – небольшие, глубоко посаженные, округлые, под светлыми бровями крутой дугой… Вновь накатило чувство неизбежности. Хочешь ты, не хочешь – звала судьбу, вот она явилась, отворяй ворота…