— Все едино, бать. И он не такой, и я удался.
— Молодец, — похвалили меня сурово. — На ужин не пришел — потому же?
— Ну, не только, — признался я. — Там потом мелочь была, кто в школу не ходит и еще мельче. Покажи приемчик, покажи… И по имени-отчеству еще, уважительно.
Я изобразил лицом и голосом того самого, который с двумя щелбанами.
— Ну, я показал. Что мне, жалко что ли.
Отец глянул на меня уже не сердито, а так, спокойно.
— Правильно. Тренер из тебя, как из картохи кактус, но мелким сойдет.
Тут еще мать пришла — с самоваром.
Вошла, поставила на стол, вышла. Все — молча: батя суров.
Потом чашки еще, бублики.
— Поснедаем, — отец потер руки.
Любит он это дело — на ночь глядя чаем упиться. Я тоже не против — типа, весь в батю.
Пили долго, из блюдец, с колотым сахаром вприкуску.
Напились, отец размяк, и я понял — самое время.
— Бать, я про школу, — начал я почти робко. А ну, как снова завернет?
Не завернул.
— Ты, сына, — начал отец добродушно, — про вторую школу? На кого пойдешь?
Во, слыхали — «пойдешь». Дело, получается, решенное.
— Трактористом бы, бать, — признался я. — Может, даже на бульдозер.
— Уважаемо, — согласился предок. — Опять же, сразу понятно, что брать.
Это он о том, что гараж пустой стоит. Хлам батя толкнул на железо, за десять денег, и теперь думал, что брать — или трактор, поле пахать, или грузовик, масло возить. Получилось, что трактор.
— Спасибо, бать.
— Ничо, сына. Не тебе одному — всей семье. Только это…
Вот знал же, что просто не будет!
— Учеба с осени. Пока надо делом заняться — трактор купить, водить поучиться, на поле сходить раз-другой.
А я и не думал волынить — взрослый мужик уже, семнадцать стукнуло. Выучился, опять же, пусть и не до конца.
— Все, пора, — отец глянул в окно: как и положено, темень стояла — глаз выколи. — Спать. С утра в артель. С тобой, что ли, пойти…
— Не, мы с Сахом пойдем, — отверг я.
— Тогда ладно, — зевнул отец.
Я спал почти, но тут голова напряглась. Сама собой, со мной так бывает.
Говорил же днем, мол, две школы — а пояснил только за одну. Теперь вот вторая, которая старшая: это прям серьезное дело.
Учат на всех подряд. На тракториста, на механика, на фельдшера. Даже на наставника можно, но тут уже я не хочу. Личинки — чистое зло, и орки тут впереди на лихом коне. Уручий ребенок — долбаный папуас, страшный чертяка, стихийное бедствие. И не дождик нифига, если только ливень с грозой.
Я знаю, я сам таким был, а сестры — и щас такие, и будут, пока в возраст не войдут.
Ребенка в школу берут в четырнадцать? Ну да, так и есть. Нарочно ждут, смотрят внимательно — а ну, как помрет? Получится, зря учили.
Вот пока думал, взял, и уснул.
Снилось мне нифига. Потому, что я черный урук.
[Наутро. Зая Зая (двадцать восьмое мая).]
Встал я рано, но Сах — даже раньше.
Я вышел такой на крыльцо, а этот уже там трется.
Давно трется — я в окно посматривал, но раньше не вышел. Условились полдевятого, значит, полдевятого! Все равно артель открыта с девяти, идти до нее — полдеревни, двадцать минут делов.
— Пошли, — сказал он мне вместо «здрасьте».