— А как же, — малех заважничал я. — И есть, и скажу. Ты, дядь, для начала — приблуда. Не местный, не отсюда, да и сюда — ненадолго.
Тот дернулся, но пока молча — Рош же глядел, недобро так.
— Тем не слышал, расклады не сечешь… Двое вас всего, да грузовик. Грязь-то можно отмыть, например.
Я зевнул — спецом, спать мне не хотелось.
— Мы черные уруки, — продолжил. — Нифига не крестьяне, пусть и аграрии. Суровые мужики, с железом и в железе. Вот, например.
Показал кувалду. Сах — на всякий случай — тоже.
— Хлебушек растим и уважаем, и не только — маис там, репа, горох. Но это бабы, мужики у нас все по маслу.
— Масло — тоже хорошо, ять, — влез снага. — Сливочное, нах! — бродяга облизнулся.
— Полем же ехал? — меня с толку хрен собьешь. — Ехал?
— Дорогой, ять, — согласился пришлый.
— Видел отсолнухи? Не прям у дороги, а подальше, к холму?
— Не, нах. Только палки торчат.
— Сам ты палки, дядь, — отверг я. — Это отсолнухи и есть. Днем они спят, прячутся. Ночью вылазят, их время. Башка цветка — полтора метра, семечки — каждое с кулак.
— О, о! — завелся снага. — Семечки тема!
Вроде как, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Мелко плавают, однако!
— Из семечек как раз масло. Только его жрать нельзя… Или можно?
Я посмотрел на бродягу с сомнением.
— Тебе, короче, можно. Один раз.
Тот отчего-то не возразил.
— Отсолнечное масло — ресурс государственного значения!
Это я вспомнил школу: а чего, еще помню!
— Топливо, растворитель, загуститель, много чего еще такого, что син-те-зи-ро-вать или долго, или дорого, или еще не умеют.
Шпарить по-писанному сложно. Лучше уж я так — тем более, что этот понял еще меньше, чем я сказал. Сидит такой, челюсть отвисла.
— Собирать семки сложно, отвечаю. На сбор урожая — как на войну!
— Это чо, ять, — пришел в себя снага. — Война с цветочками? Ска, не могу, помираю!
И правда — заржал, того и гляди, копытом забьет.
— Цветочки ладно, — мне-то похрену, пусть себе ржет. — Там это, твари. Шныряют! Скажем, бровеносец. Мастер Кайиц, засветите чучелку, пжалста.
— А вон она, — Рош ткнул вправо могучей рукой. — На стеночке.
А, точняк. Висит же. Не, не самый крупный. Но, как говорят по-умному, «показательный экземпляр».
Снага присмотрелся и аж присбледнул с наглой немытой рожи.
— Херасе, ять!
— Это так, мелочь, — поделился я с видом бывалого урожайника. — И такие есть, и в три раза побольше. И птички разные. И черепиха.
— КТО, ять?
— Черепиха. Как черепаха, только три центнера весом, бегает, как лошадь и жрет только головы. Череп потом сплюнет — и обратно в заросли. Понял теперь, что за пшеница?
— Ой, — понял снага. — Ик. Ой!
Еще и икота! Стопудово, сожрал чего-то не того, а теперь вот так, типа испугался.
— Вот что, — я поднажал. — Ты тут за пузо чот гнал. И про западло.
Этот даже не кивнул — не смог.
— Западло — это неправильно. Мы тут, если кто не заметил, матерно не выражаемся.
— Я…
— Обождите, — я не дал развить мысль. — Теперь за пузо. Так скажу: не бывает толстых уруков. Не-бы-ва-ет. Потому, что много работаем, мало спим и все время деремся. Считай, тренировка.