— Урук — сила! — удар железки пришелся на древко молота. Нарочно дал наглому людю стукнуть первым — чтоб интересно!
Да, железка-то еще тупее владельца… Не будет интересно, не.
Я закрутил кувалду, сбросил как-бы-меч в землю. Обратным ударом попал в… Куда-то, короче, попал: человечка вынесло.
— Всем могила! — ответил мне дядька. Сам он играться не стал — просто засветил приблудному снаге в торец.
Отец дрался молча.
Один удар, второй, третий… Скоро вышло вот как: гора трупов и победители. Батя, дядька, я сам.
А, нет. Гора трупов, победители и гоблин, которого я просил оставить себе.
Стоим такие, гордые, по сторонам глядим величаво, сами… Кроме гоблина. Прав батя — много книжек читаю, чисто эльф какой. Скромнее надо!
— Слышь, Зэ-Зэ, — Ахт Бакир опомнился первым. — Добыча того, этого.
Я не ответил — уже был занят. Собрать со всех тушек ремни, потом догнать гоблина — куда бы он сбежал, на коротких-то лапках? Снова потом — обвязать мелкоту ремнями, потом утянуть, потом еще раз — чтобы вместо длинного гоблина получился короткий и толстый шар. Ладно, почти шар, почти круглый.
— И чо это? — стало интересно дядьке.
Батя молчал, только скалился во все клыки: уже был в курсе.
— А это, дядька Ахт, игра такая, — я утвердил еще живого, хоть и помятого, гоблина прямо на земле, отошел, разбежался, заехал ногой.
— Гоблинбооооол! — заорали мы вместе с отцом.
Шарообразный улетел недалеко — метра три, четыре. Лежал теперь, стонал — еще бы не стонать, кости-то. Может, и позвоночник.
Дядя покачал головой, сплюнул на землю, поднял молот.
— Пойду, добью, — урук решил, урук пошел.
А трофеи мы все равно собрали — было бы еще, чего брать! Тринадцать железок, гнутых — в смысле, теперь гнутых. Шмотки старые, грязные, фу. Какое-то еще железо, то ли нужное, то ли нет — потом разберемся. Ремни я уже поснимал.
Еще одна хрень.
— Не тронь, — вкрадчиво потребовал отец. — Сына, даже не касайся. Сам знаешь, нельзя.
Да уж знаю. Короче, у одного из людей при себе оказался ствол. Дрянь железка, если я верно понял, какой-то пистоль, то ли ржавый, то ли давно не чищенный.
Он, может, и не стреляет вовсе, и даже скорее всего не стреляет, но все равно: урук-хай — ствол не трожь. Нельзя. Не спрашивайте.
— Ахт, — позвал отец. — Лопата на месте? Не посеял?
— Чо ее сеять, — удивился дядька. — Чай, не вырастет. Ща принесу. Или нет, малой… Зэ-Зэ, метнись кабанчиком.
— Сам сходи, — возразил отец. — Трактор теперь твой, и все что в тракторе — тоже твое.
— Не совсем мой, — уперся дядька. — Аренда.
А потом взял, и пошел, и вернулся с лопатой.
Тела побросали в канаву, гоблина — с самого верху, малость присыпали почвой — кто-нибудь сожрет, из не очень брезгливых.
Пистоль закопали отдельно — все так же не трогая руками, только лопатой.
Залезли на трактор, поехали дальше — тем же макаром, два и еще один.
Вот началась хорошая дорога — не сельский грейдер, а прямо асфальт, и дядя съехал на обочину. Зачем так?
А вот зачем: мы уруки, народ без башни, нам правила до всяких мест. Просто трактор жалко, он хороший: крепкая машина, надежная.