Бедняжка. Ей так же страшно, как и мне, так же холодно и одиноко среди этих чужих, пугающих запахов и звуков. И так же, как и у меня, у неё нет выбора, нет права уйти, нет возможности убежать от того, что нависло над нами обеими, — мы обе в этом месте по чужой воле, запертые в клетках, которые нам не по силам открыть.
Я быстрым шагом иду прямо на звук, что становится всё отчётливее, всё громче, всё жалобнее, и моё сердце сжимается от каждой ноты этого скулежа.
Перед собой я вижу целые ряды огромных клеток, что запираются огромными амбарными замками, массивными, тяжёлыми, выкованными явно не для того, чтобы их легко было открыть.
Прутья решёток толстые и прочные, в палец толщиной, и явно не рассчитаны на обычных собак. Эти клетки строили для тех, кто опаснее, сильнее, для тех, кого нельзя удержать простой изгородью.
— Здесь мы частенько запираем новообращённых, что ещё не могут контролировать себя, — отвечает мой сопровождающий на невысказанный вопрос, и в его голосе слышится та спокойная, будничная жестокость, от которой у меня холодеет внутри. — Обычная дворовая псина тут появилась впервые.
Теперь я понимаю, какой паникой накрывает мою подопечную, отчего она так жалобно скулит, прижимаясь к прутьям.
Тут всё пропитано волчьим запахом — резким, звериным, чужим, что давит на мою собаку со всех сторон, как невидимая стена. Даже вольеры внутри, от которых несёт яростью зверя, полны этой древней, первобытной угрозы, и я чувствую, как сама невольно напрягаюсь под этим запахом, как шерсть моей Берты наверняка поднимается дыбом от страха, что передаётся ей от этих стен.
Не останавливаясь больше ни на секунду, ищу глазами тот вольер, откуда доносится жалобный собачий скулёж, и наконец нахожу его — в самом дальнем ряду, в тени, будто её специально отгородили от остальных.
Моя Берта сидит у дальней стенки и жмётся к прутьям клетки, словно пытаясь просочиться сквозь них, выбраться на свободу, которая так близко и так недостижима. Конечно, безрезультатно — прутья слишком толсты, слишком крепки, чтобы даже такая отчаянная попытка принесла ей хоть какой-то успех.
— Маленькая моя, — тут же направляюсь к ней, распахивая дверь, что была до этого закрыта только на массивную щеколду, — иди ко мне, дорогая.
Собака со всех ног бросается в мои объятия и жмётся к ногам, трясясь всем телом, прижимаясь мордой к моим коленям, будто ищет у меня защиты от всего этого мира.
Её страх словно передаётся мне, просачиваясь под кожу, смешиваясь с моим собственным, и я чувствую, как дрожат её лапы и колотится сердце под шерстью. Я не могу оставить её здесь. Не могу позволить, чтобы это место сломало её, как пытается сломать меня.
— Я хочу забрать её отсюда, — оборачиваюсь к Марку, что сверлит своим задумчивым взглядом мой затылок, словно пытается понять, что я из себя представляю, что за странная волчица перед ним, — она не может находиться здесь и будет постоянно скулить.
— А ты думаешь, в доме ей станет легче? — Его ехидная кривая усмешка начинает меня бесить, заставляя кровь закипать в жилах. — Там полно волков, а здесь только их запах — и она уже сходит с ума, а что будет в доме? Ты решила нашего альфу довести до безумия окончательно, чтобы в очередном припадке он не только пришиб эту псину, но ещё и пол дома разнёс?