Вскоре стало потише. Подходить ближе к «синему» району дураков не было. Снова пошли приличные дома, скверики, фонари… Широких улиц здесь почти не наблюдалось, и иной раз с трудом получалось разминуться даже со встречным прохожим — не то что с повозкой. Особенно той, которая так резко выворачивает из-за угла и так быстро едет, что едва успеваешь понять происходящее.
Инстинкт самосохранения сработал отменно. Я шарахнулась в ближайший переулок буквально из-под копыт и, прижавшись к стене, выкрикнула вслед кучеру такое, что никогда не позволили бы себе Артана или Ярвея. Но в некоторых ситуациях невозможно не быть самой собой.
Кучер, конечно, чхать хотел на мой праведный гнев. Пролётка вместе с непозволительно весёлыми пассажирами, которые тем более ничего не слышали и не замечали, пронеслась мимо, подняв тучу пыли.
Я прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Взгляд мой бездумно скользнул дальше по переулку — глухому и безлюдному, с пятнами света от редких фонарей.
На краю одного такого пятна, на старой брусчатке, лежал человек. Шагах примерно в двадцати от меня. Мне было видно подошву ботинка, серый костюм, часть руки. И ещё то, что этот человек мёртв. Я как-то сразу это поняла.
Будь на моём месте кто-то более разумный, он сразу бы ушёл оттуда. За полицией — или просто убрался бы подобру-поздорову, если бы полиции не доверял. Но что-то словно потянуло меня к лежащему. И я пошла — к лужице света, к ботинку, к руке, к костюму, который показался мне страшно знакомым. За моей спиной послышались встревоженные голоса — тех, кто тоже заметил, тех, кто тоже свернул в переулок и робко направился следом за мной…
Но я пришла первой. Опустилась прямо на брусчатку, неловко подогнув ноги.
На меня широко распахнутыми глазами смотрел мёртвый Дольн. Рот его был приоткрыт, как если бы он умер от ужаса или в отчаянной попытке сделать хотя бы ещё один вдох. Пальцы судорожно стиснуты, и вообще всё тело словно бы сведено судорогой. Слишком напряжённое. Будто бы оно и не было никогда телом живого человека. А было чем-то вроде куклы. Вещью.
Может, из-за этой вопиющей неестественности я и не стала кричать, рыдать, биться в истерике. В общем, проделывать всё то, что обычно делают люди, у которых внезапно умирает самый близкий человек. По крайней мере, в ту конкретную минуту. Закричал кто-то другой — какая-то женщина с дурным голосом.
А я отвела глаза от Дольна, пытаясь зацепиться взглядом за любое подтверждение реальности этого мира — и увидела разбитый флакон. Тот, в каких обычно хранят лекарства.
Я сидела и тупо смотрела, как свет фонаря играет в острых изумрудно-зелёных гранях, пока какие-то люди не оторвали меня от созерцания этого зрелища и не потянули вверх, вынуждая подняться на ноги.