Он открыл дверь на стук практически сразу, словно стоял рядом. Или, может, собирался уходить?
— Нужно поговорить, — сказала я без вступлений, уже позже сообразив, что воспитанные люди в подобных случаях извиняются за позднее вторжение.
Дольн молча посторонился, и я вошла в уже знакомую мне комнатку. Газовый рожок лил свет на бледные стены, разгоняя по углам темноту.
Мы сели на его кровать, и я, повернувшись, молча развязала платок.
— Что это? — спросил Дольн после небольшой паузы. — Шрам?
— Да. След от удавки. Знаешь, развалины в «буром»… в районе Горру? Раньше там стоял большой дом в несколько этажей. Многие его называли Ульем.
— Проходил мимо как-то раз, — осторожно ответил Дольн, глядя, как я снова торопливо завязываю платок.
Разумеется, подумала я, приличные люди редко появляются в тех краях. А если появляются, то не признаются.
— Я жила там когда-то. Вернее, жила я на улице, но меня часто пускали в Улей, как самую маленькую из беспризорников. Я часто ночевала у них на чердаке, особенно зимой. Если было место, конечно.
— А… если не было?
— Если не было, то под мостом, там не так сильно дует ветер, и можно развести огонь. А когда я только сбежала из приюта, то жила в фабричном квартале, на западной стороне города. Там иногда можно было устроиться поближе к какой-нибудь котельной…
Дольн медленно, понимающе кивнул.
— Продолжай, — сказал он.
И я продолжила. Сначала это было сложно — выталкивать из себя воспоминания, одно за другим. Но со временем они словно уплотнились, вытеснили маленькую комнату Дольна, охотно вобрав меня в себя. И тогда слова потекли сами.
Беда Улья была в том, что его считали оплотом преступности. Справедливости ради, надо сказать, что честных людей там действительно не водилось. Но преступник преступнику рознь. Я знала настоящих хулиганов из других кварталов: банда тех же «жёлтых», не задумываясь, пошла бы на убийство. В Улье никто не промышлял ничем подобным. Мелкие жулики, конокрады, несколько проституток, приходивших отсыпаться по утрам… Они жили вместе только потому, что вместе всегда надёжнее. Спокойнее. Там существовала так называемая «казна», куда складывался небольшой процент с заработка, каким бы он ни был, и это тоже делалось для всеобщего удобства. А ещё для защиты: если ты не забывал складывать в «казну» монетку-другую, то мог быть уверен, что никогда не останешься голодным, даже в самые тёмные времена. Потому что Улей всегда защитит тебя и накормит.
Мне, впрочем, рано было задумываться о таких вещах: ведь я ещё почти ничего не зарабатывала, только училась. К тому же официально не принадлежала к Улью, как и все, кого иногда пускали на чердак. Но нам позволяли там жить, а иногда и есть, потому что Улей населяли люди, по большей части, незлобные и понимающие.
Но слухи ходили всякие. И, конечно, градоправитель не хотел ни во что вникать и ни с чем разбираться. Вступая в должность, он громко заявлял, что в разы уменьшит преступность и число беспризорников в Трабастане. Наш город, хоть и не был столицей, являлся всё же довольно крупным и известным, в том числе за границей — в основном, благодаря своим фабрикам. Трабастанские украшения, а также одежда и обувь ценились во всём мире. Трабастан был частью процветающей Гальсарии — и в то же время её позором. Из-за таких, как я. Нечастые туристы, добиравшиеся до нас по морю или суше, жаловались, возвращаясь к себе на родину: «Ступить некуда от попрошаек! Ходить по улицам можно, только прижимая бумажник к груди, иначе сопрут! А ночью вообще нос на улицу боишься высунуть…». А должны были хвастаться многочисленными покупками и захлёбываться восторгами, как делали во многих других гальсарских городах.