Девушки красились на заднем сиденье автомобиля дяди Розалии, который ехал в город на подработку официантом и согласился их подвезти. Виктории ненужен был макияж, чтобы подчеркнуть красоту. Однако легкий оттенок красной помады на губах и черный контур вокруг зеленых в золотистую крапинку глаз произвели ожидаемый эффект. В тот вечер все парни, разгоряченные предновогодней эйфорией, смотрели на нее и оборачивались, когда она проходила мимо. После того, как один из них присвистнул, Виктория нервно захихикала. Шагая по улице Кастилии, она вдруг поняла, что происходит: она была красавицей и очевидно обладала властью не только над отцом, но и над другими мужчинами. Она дрожала от этой мысли и гипогликемии, пока Розалия засыпала ее вопросами: думаешь, мы с кем-нибудь поцелуемся сегодня вечером? А ты умеешь? Боишься? Как мы вернемся домой? Мучимые этими раздумьями, они бродили вдоль набережной. Под охровым светом фонарей все выглядело новым. С побережья доносилась музыка — праздничный день, канун обещаний и благочестивых пожеланий в новом году. Виктория ответила лишь раз: — Я должна поесть, иначе меня стошнит. Я слишком нервничаю, чтобы держаться на голодный желудок. В тот момент, когда они делали заказ у барной стойки одного из прибрежных заведений, вошел Хулиан. Окинув помещение взглядом, он сразу заметил Викторию и в ту же минуту признался другу Альберто, что влюбился. Хулиан приблизился к Виктории, пока та жадно, без тени грациозности поедала маслянистые щупальца с паприкой. Он угостил ее бокалом белого вина. Она смеялась, словно ребенок, над каждой шуткой и пристально всматривалась в его лицо, когда он говорил. Это был самый красивый юноша, которого она видела за свою короткую жизнь. После полуночи они поцеловались, и на пустыре Хулиан лишился невинности. Уткнувшись ей в шею, он плакал. Несколько недель спустя Виктория познакомила его с братьями, сестрами и родителями. Когда она поняла, что Хулиан подружился с Хесусом и не смеялся над idiota, то убедилась, что любит его еще сильнее. Сантьяго не говорил больше ни слова: его парализовала суровая форма Паркинсона. Долорес была вне себя от счастья: наконец она могла избавиться от придатка, которым являлась ее первая дочь. Кроме того, этот баск с татуировками нравился ей: красивый парень, не законченный cabrôn [20] . Ему даже удалось рассмешить мать Виктории — самую хмурую и суровую женщину в регионе. Через месяц после их первой встречи Долорес начала давить на Хулиана: она знала, что они переспали, и утверждала, будто ее несовершеннолетняя дочь носит его ребенка и у парня нет другого выбора, кроме как повести ее к алтарю. Таков его мужской долг. Хулиан женился на Виктории девятнадцатого августа. Она по-прежнему не беременела. 9 Лето восемьдесят девятого года. Отец сидит у барной стойки «Лазурного берега», заведения на пересечении улиц Четвертого Сентября и Мишодьер. Квартал пустует, офисы закрыты в субботу. Если хочется оживления, нужно идти дальше — к Итальянскому бульвару.
Верный ребенок отца-пьяницы, я устроилась на табурете. Бедра потели от сиденья из кожзаменителя. Я слушала сборник хитов на самой дорогой сердцу вещи — плеере «Сони». Чудо современности с автореверсом избавляло меня от необходимости переворачивать кассету. Ничего не нужно делать — музыка не умолкала никогда. «Я переживу тебя живой любовью. / Не только у взрослых есть чувства. / Дай мне руку, дорогая, добро пожаловать в отель „Калифорния"». Меня завораживали миражи, порожденные сильной жарой: перспектива улицы искажалась, город превращался в череду волн, бетон покачивался. С ярко-красными губами, блестящими глазами, мокрым лбом отец беседовал с Жераром, хозяином бара, но я ничего не слышала. Потягивая через трубочку гренадин, я наконец добиралась до лучшей части, где сладкий розовый сироп еще не полностью смешался с тяжелой солоноватой водой. По-прежнему слушая плеер на полной громкости, я вдруг увидела, как отец вышел из бара, покачиваясь, тут же поняла, что нужно следовать за ним, и спрыгнула с высокого табурета. Однако он не направился домой. Вместо этого он замер на месте и всматривался в какую-то невидимую точку. Словно послушный солдат, покинувший салун за генералом, я приблизилась к нему и выключила музыку. Поза отца не предвещала ничего хорошего. Упершись руками в бока, он зашевелил нижней челюстью. — Жерар, видишь там колеса автобуса? Выбирай любое: правое или левое? — Ну же, перестань… Хулиан, не дури. Отец говорил о синем дорожном знаке, на котором был изображен белый автобус. Он поспорил, что прицелится и попадет прямо в центр колеса. Зачем? — А почему бы и нет? — огрызнулся он с сильным испанским акцентом. Влажность, жара и забродивший виноград одержали верх над его разумом. Он направился к театру один. — No te muevas [21] . Я послушалась и не смела двинуться с места, но зубы стучали. Выступивший на коже пот в мгновение похолодел: этот идиот вернулся с пистолетом и выстрелил. Пуля пронзила знак прямо в яблочко, словно в итальянском вестерне. У меня зашумело в ушах, заколотилось сердце. Я уставилась на мишень, не смея взглянуть на меткого стрелка. Дома у нас на стенах висели ружья, сабли, кинжалы, и я привыкла к оружию. Но в тот момент сотой демонстрации доминирования через насилие я открыла для себя новый предмет из арсенала — револьвер. Жара превратила асфальт в податливый пластилин, здания барона Османа накренились и слились в жидкое серое тесто. У меня болели уши и живот. Свист не прекращался еще несколько дней. Я так и не узнала, что выиграл отец, попав в то колесо, но на следующий день мы поехали в отпуск в самом лучшем расположении духа. Каждое лето мы ездили в Бильбао. Восемь часов тряслись в вагоне для курящих от Аустерлицкого вокзала до Испании. Облако пепла оседало на Скруджа Макдака, Микки и Дональда. Мы высаживались в Ируне, пересекали границу под наблюдением guardia civil [22] , одетой в форму цвета гусиного дерьма. Уже задолго до своего десятилетия я чувствовала себя виновной в чем-то, стоя в очередях на таможне.