Родители успокаивали себя, заставляя меня глотать все средства, предписанные педиатрами. Но в тот раз боль не покидала меня, несмотря на лекарства. В Париже после ректального осмотра подтвердилось подозрение на аппендицит. Безапелляционный приговор. Срочное удаление образования. Четыре наложенных шва — конец лета, конец детства. Через десять дней я отправлюсь в шестой класс в коллеж Кондорсе. Целый день я повторяла себе: Кондорсе, кондор на колесе, пошли к черту все. 10 Впервые я ела в столовой. Мне скоро одиннадцать, я толкаю поднос вдоль металлических рельсов. Нужно торопиться, выбрать между чумой и холерой, иначе старшие затопчут. Передо мной предстало все великолепие промышленной еды. Наконец-то Франция угодила в мою тарелку: кордон блю, тертая морковь, запеканка Пармантье, огурцы в сливках, сельдерей в майонезе. Экзотические яства стали для меня синонимом современности и свободы. Соленое, кислое, теплое. Я ликовала, что блюда столовой привели меня в большой мир. Крещение свершилось, когда я нашла длиннющий волос в рулете из телятины и вытянула его из девственного рта без тени отвращения. Сырки «Бабибель» помогли мне обзавестись друзьями. Я знакомилась с девочками, юными француженками, способными вывести меня из испанского средневекового лабиринта, огражденного колючей проволокой. Первая, кто протянул мне руку, обладала многообещающим именем Флави. Связавшись с ней, я повернулась спиной к таким же, как и я, беднячкам: испанкам, португалкам и югославкам. Я стала чуть-чуть француженкой. Мечтая зваться Софи или Жюли, я прекрасно справлялась с ролью примерной девочки, когда родители подруг приглашали меня на ужин или ночевку. Я разыгрывала умную обезьянку. Ого, до чего же образованна дочь уборщицы! Музеи, выставки, кино, театры. Я всегда была желанной гостьей и вызывала у родственников друзей одновременно жалость и восторг, когда те узнавали о моих корнях. Зачастую я преувеличивала: смотрела на них, как на спасителей, выказывая больше послушания, чем перед собственными матерью и отцом. Я припадала к этом колодцу и жадно пила. Насытившись в кругах буржуазии, я могла наконец отдалиться от своих шумных жутких родителей. Я росла, словно лабораторная мышь в плену, и в конечном счете нашла выход из лабиринта, который родители возвели вокруг меня. Увы, мои благие намерения примерной и воспитанной девочки вскоре зачахли. С каждым годом, проведенным в коллеже, я ставила новый рекорд по количеству наказаний, отправок домой и экспериментов с дурманящими веществами. В шестом классе я начала курить в подворотне сигареты «Шевиньон» — колючие, словно шерстяной свитер. В пятом — ментоловые «Лаки Страйк», дарящие ощущение свежести, как от жвачки, и вкус табака. Согласно распространенному убеждению, мята должна была перебить вонь курева. Наконец, в четвертом — неизбежные «Мальборо лайт».
Я свободно курила перед родителями: мама покупала сигареты и отцу, и мне, после чего отдавала их вместе с грязными карманными деньгами в швейцарских франках и долларах, которые находила между диванами в хостес-баре, где занималась уборкой. Навещая ее в том заведении, я чувствовала нестерпимый запах: тяжелый аромат хлорки, стекавший по рукам матери. Она драила пол не надевая перчаток. Я приносила крупные купюры с пятнами от спермы в обменный пункт на авеню Опера, после чего покупала травку. Марихуану. Веселящий газ. Книги. Позже — кокаин. Одежду, ЛСД. Экстази. Героин. Не было ничего лучше, чем слинять с уроков, покурить в саду Тюильри и под кайфом бродить по Лувру. До лицея я добиралась в невесомости. Мне пятнадцать: я коротаю ночи в компании Оскара Уайльда и продукции фармацевтического предприятия «Рош». Утром мои «конверсы» шагают по брусчатке до школьного двора и приводят в новое окружение — девушек левых взглядов из лицея Ламартина, куда я поступила. Время от времени я целовалась взасос и слишком часто влюблялась. Я не думала, что меня можно любить, — настолько казалась себе уродиной и пустышкой. Однако я улыбалась, словно счастливая дура, как назвал меня первый мальчишка, который мне понравился. С каждым новым этапом существования меня настигал позор собственного происхождения: когда я брила ноги, когда обесцвечивала пушок над верхней губой, когда произносила свое имя. — Мария? Надо же, забавно. Тебя зовут как нашу, уборщицу! Зачастую я страдала от жестокого призвука, выдающего мои корни. Этого призвука. — Мария-х-х-х, будишь драить. Стремясь зарыть стыд как можно глубже, я тоже посмеивалась. Но приходилось нелегко. Иногда я лгала: говорила, что отец — директор театра, а мать — домохозяйка. Чтобы забыть о папиной жестокости, о мамином раболепстве и нашей необъяснимой общей боли, я гуляла каждую ночь и принимала наркотики. Редкие и единственные подруги становились мне сестрами: по средам мы причащались в «Квине», по четвергам — в «Пульпе», по пятницам — в «Рексе», в субботу утром — прямо в классе или в медицинском пункте, с головой в омут. Мы молились на «Дафт Панк». В подвальных клубах я танцевала, уткнувшись головой в колонки и поглощая внутренним ухом святую воду. «Rollin' & Scratchin’». Я парила. В судорожном головокружении мозг отключался, сердце взрывалось Я набожно улыбалась. 11 Я была уверена лишь в одном: я хотела заниматься кино. Стать режиссером. Как Эмир Кустурица, Джейн Кэмпион, Арно Депле шен. Это стремление не покидало меня с тех пор, как я впервые посмотрела «Время цыган» по «Арте». Благо даря подруге Флави я получила возможность изменять главным продажным телеканалам, принятым в нашем семейном кругу. Прощайте, Патрик Себастьян, Жан Пьер Фуко, Луи де Фюнес и Брюс Уиллис. Однажды вечером я переключила на канал, где говорили по-немецки где женщины странно танцевали, где фильмы крутились на языке оригинала. Открытие будоражило сильнее, чем скверный эротический телефильм по воскресеньям на Шестом канале.