Она родилась в марте под водным знаком Рыб, а значит, отличается повышенной эмоциональностью. О подобной чепухе я думала в лифте. Кроме того, она наверняка крашеная блондинка — я всегда хотела быть блондинкой. Также она ездила в Россию, а я учила русский в коллеже. В холле раздались шаги — это она. Еще несколько минут до второго избавления. И встреча состоялась. Одиннадцатого сентября. Одна, облаченная в черное, другая — в бело-зеленое. Одна выше, вторая ниже. В несколько слов и предложений мы пытались уместить десятилетия. Два-три часа на изложение наших покалеченных судеб. Я рассказывала о Расследовании ребенка, ищущего свои корни. Я описывала, как собрала всю мозаику до того момента. Виновница-роженица сокрушалась, как и подобает случаю. Предсказуемо. До тех пор, пока не поведала с необыкновенной гордостью об ухищрениях, с помощью которых она скрывала беременность от родителей, братьев, сестер и двух дочерей: она украла у матери утягивающее белье. Оно сжимало живот. Однако зародыш продолжал расти в ее крошечном влажном алькове. Моя жажда жизни оказалась сильнее. Лишь в тот момент я обратила внимание на ее зубы: два по-фашистски ровных, словно рота солдат, ряда завораживали. Работа дорогого стоматолога. Буржуазные зубы в крепкой челюсти с острыми клыками. Я поинтересовалась личностью моего биологического отца — кажется, о нем все напрочь забыли. Она ответила, что не помнит, та ночка выдалась бурной. Я не настаивала — к чему расспрашивать? Вся новоявленная семейка меня уже измучила — я не понимала, что с ними делать. Лучше уж не знать об отце. Она заплакала, когда я упомянула ее дочерей, моих сводных сестер. Я не хотела травмировать ее, связавшись с ними напрямую. Если кто-то и должен этим заняться, то наше общее звено — биологическая мать. Она. Я знала, что это нелегкое испытание. Я уловила страх в ее взгляде, нервозность в пальцах. Она вышла выкурить сигарету. А я выпила снова. Сладкого рома. И улыбнулась. Не только потому, что опьянела, но еще потому, что была довольна: я одержала победу. Как в настольной игре, когда добираешься до финальной ячейки. Я обняла родительницу и сказала: — Gracias [75] . В нескольких шагах от отеля меня поджидал кусочек океана — залив Сан-Себастьян. Я хотела окунуться в него и очиститься. Беатрис проводила меня до пляжа. Уже стемнело, никто не купался. Дрожа, я надела купальник. Солнце одарило меня розово-золотым просветом вдалеке. Пейзаж с открытки. Я медленно вошла в матрицу. Мне не было холодно — лишь хорошо, и я издала продолжительный крик. Подруга — тоже приемыш — прошептала мне: — Ты можешь орать под водой. Ну же, попробуй, как только окунешь голову. Никто не услышит меня в святилище матери. Тогда я закричала, заорала о своем возмездии. Я не повезу обратно этот груз. Способна ли она услышать отчаяние брошенного ребенка? Слезы смешивались с соленой водой. Я вышла на берег, сжала кулаки и рассмеялась, стоя на песке. Наконец я ликовала. 31 Я не думала, что когда-нибудь пошлю письмо своей биологической матери.
Однако после нашей встречи я написала ей. Я благодарила за то, что она согласилась увидеться, и отправила зеленую тетрадь, украшенную ее инициалами. Того же оттенка, что пиджак, который был на ней, когда мы познакомились. Чистая тетрадь, чтобы в моменты вдохновения, если ей того захочется, она записала для меня истории. Она отправила в ответ письмо и украшение. Уверяла, что воспользуется зеленой тетрадью. Я взглянула на кулон — старинный крестик, усыпанный сапфирами. Я повесила его на цепочку и надела на шею, как только получила. Шагая по Парижу, я прикасалась кончиками пальцев к крошечному кресту. Я могла бы соотнести его с христианским символом, наделенным столькими значениями, но мне хотелось видеть в нем две наконец пересекшиеся дороги: моих предков и моей собственной. Два пути встретились, словно улицы в квартале Опера. Любая история начинается с прогулки, с большого взрыва. Я чувствую, как клетки в организме встают по местам. Люди говорят о корнях, о необходимости врасти в землю, но в тот день я парила, словно птица. Я свободна. Избавлена от пут таинственного долга по отношению ко всем родственникам: навязанным, исчезнувшим и вновь обретенным. На площади Колетт я уселась на террасе кафе. Я жду нового дядю, недавно ворвавшегося в мою жизнь. Он приехал посмотреть Париж, и мы решили воспользоваться случаем, выпить кофе и — почему бы нет — немного вина. Он добрый и трогательный: я угадываю в нем стремление исправить болезненное прошлое, на которое он не мог повлиять. Он урывками рассказывает мне об авантюризме наших предков с Кубы: эмигранты сколотили состояние на ромовых заводах от Гаваны до Ямайки. В свою очередь, я поведала о детских годах и отвела его к театру Мишодьер. Я все еще скрывала правду о родителях — тех, которые ничего не имели, но дали мне все. Я хотела защитить Хулиана и Викторию от поспешных выводов об их нужде, нехватке воспитания и бедности. В наследство мне досталась лишь любовь. Через несколько дней я получила сообщение. Мои старшие сестры обо всем узнали. Мать им рассказала. Они ждут меня в семейном городке — на атлантическом курорте буржуазного и католического толка в зелено-сине-серых оттенках. Они сказали: ждем с распростертыми объятиями. Они сказали: дела в новом году явно пойдут лучше, потому что ты нас нашла. Они сказали: мы хотели бы отправиться в прошлое и обнять малютку с фотографии. Они сказали: мы чувствуем, как в наших сердцах образовалась дыра, которую нужно заполнить, мы хотим наверстать упущенное. Они сказали: мы боимся показаться назойливыми, так долго ждать еще. Они сказали: целуем крепко. 32 Путешествуя в город моего дьявольского зачатия, я выбрала все опции: первый ряд, приоритетная посадка, «Флекс-плюс». Авиакомпания — испанский лоу-костер, поэтому подарок вышел не слишком дорогим. Со сжавшимся, словно кулак, сердцем я пристегнула ремень. Целлофановые пакеты полны подарков и произведенного в Париже шоколада.