Острия замерли в воздухе, холодные и беспощадные, как сама судьба.Вейра смотрела на сестру, и в её груди ворочалось что‑то тяжёлое — не просто гнев, а смесь обиды, ярости и горького разочарования. Сначала она думала прилюдно покарать Маврику, притащить в племя её тело — пусть даже растерзанное, — чтобы каждый видел цену неповиновения. Пусть все запомнят: закон племени нерушим, а предательство не прощается.Но сейчас, видя, как Маврика демонстративно, пользуясь своим старым авторитетом, требует разговора, Вейра решила не медлить с казнью. Пусть всё решится здесь и сейчас — без долгих речей. Без шанса на помилование.— Не подпускать ближе, — бросила она ровным, ледяным голосом, не сводя глаз с сестры. — Если сделает хоть шаг — стрелять.Воительницы кивнули, их лица были бесстрастны: они привыкли исполнять приказы, не задавая вопросов.Маврика не дрогнула. Она осталась сидеть в седле, прямая, словно натянутая струна, и смотрела прямо на Вейру. В её глазах не было страха — только горькая решимость.— Ты можешь убить меня, — голос Маврики прозвучал неожиданно громко, перекрывая даже шорох ветра и тихий стук копыт нетерпеливых лошадей. — Но ты не сможешь убить правду. Ты не сможешь стереть то, что люди уже увидели. Что свобода возможна. Что не нужно жить в страхе перед духами, которых ты сама придумываешь, чтобы держать всех в узде.Вейра усмехнулась — коротко, без веселья.— Свобода, — повторила она, будто пробуя слово на вкус, и оно ей не понравилось. — Ты называешь свободой бегство? Ты называешь свободой предательство? Ты вытащила пленников, увела с собой Лиру, бросила племя на пороге войны. Это не свобода, Маврика. Это глупость. И за глупость платят кровью.Маврика покачала головой, её голос стал тише, но от этого звучал ещё твёрже:— Я не предавала племя. Я пыталась спасти его от тебя. От твоих решений, от твоей жестокости. Ты хочешь, чтобы все боялись.
А я хочу, чтобы все жили.На мгновение между ними повисла тишина — тяжёлая, звенящая, в которой можно было услышать, как бьются сердца двух сестёр, когда‑то деливших одну колыбель, а теперь ставших врагами.-Потому что ты ведёшь племя к гибели. Твои взгляды и верования племя давно не принимает. Мы больше не хотим жить в страхе перед придуманными духами и твоими приказами. Мы хотим жить. И я, по праву рождения, требую смены лидера. Будем голосовать.По рядам воительниц пробежал тихий шёпот — не громкий, не бунтарский, но ощутимый, как первый порыв ветра перед бурей. Некоторые переглянулись, кто‑то крепче сжал древко копья, будто ища в нём опору. Это были не чужие женщины — это были их сёстры, их соседки, те, кто ещё вчера кивал Маврике в знак уважения, когда она лечила их детей.Вейра резко повернула голову, обводя отряд тяжёлым взглядом, и шёпот тут же стих.-Вы слышали? — процедила она, и в её голосе звенела сталь. — Она смеет ставить под сомнение мою власть. Здесь. Сейчас. Когда за нашими спинами — граница, а перед нами — предатели. Вы хотите голосовать? Хотите решать судьбу племени, когда оно стоит на краю пропасти?Одна из воительниц — та, у которой сын болел прошлой зимой и которого выходила Маврика, — медленно подняла глаза.-Вейра, я слышу не только её слова, — тихо, но отчётливо произнесла она, глядя прямо на Вейру. — Я слышала, как женщины плакали, когда ты приказала казнить их дитя. Я видела, как дети прятались, когда ты говорила о злых духах огня,которые заберут их если они не будут подчиняться тебе. Если племя больше не верит… может, правда пора услышать другой голос?Вейра побледнела. Не от страха — от ярости, холодной и жгучей, которая обжигала изнутри.— Ты забываешься, Селла, — прошептала она, и это было страшнее любого крика. — Ты забыла, кто вывел нас из голодной поры. Кто отбивал набеги. Кто держал племя, когда чужаки нападали, желая забрать нашу территорию.— Я не забыла, — так же тихо ответила Селла. — Но я помню и другое. Помню, как мы смеялись раньше. Как не боялись смотреть друг другу в глаза. Сейчас мы боимся даже дышать слишком громко.Ещё одна воительница, помоложе, нервно сглотнула и тихо добавила:-Если мы проголосуем… пусть будет честно. Пусть каждая скажет своё слово.Вокруг повисла тишина — тяжёлая, звенящая, в которой слышно было, как ветер шевелит траву у дороги. Даже лошади, казалось, замерли, чувствуя, что решается не просто судьба двух сестёр — решается судьба всего племени.В запале Вейра не обратила внимания что группа поддержки Маврики тоже прибыла на место голосования, а когда взгляд наконец скользнул по их лицам, ярость вспыхнула с новой силой— Вы сошли с ума?! — выкрикнула Вейра, и голос её раскатился по кругу, заставляя даже самых стойких вздрогнуть. — Кому вы поверили? Беглянке… и её аборигену?!— Аборигену, говоришь? — спокойно, почти лениво протянул он, но в этом спокойствии звенела сталь. — Тогда будь добра, расскажи своим сёстрам, как ты пускала слюни по этому «аборигену».