— Вы…
Раздались три взрыва смеха, оглушительные, почти неприличные в осаждённом городе.
— Простите меня за сказанное. Вовсе не хотел Вас обидеть.
— Как Вы расстроены! Американская литература простит Вам Ваши слова после предстоящего нам турне.
— К Вашим услугам!
— Ну ладно, тогда ни Вы, ни я — мы вовсе не писатели!
— Главное, не говорите об этом моему издателю, он лишит меня хлеба насущного!
— В таком случае плачу я! — бросил главный анархист.
— Позволь, Дуррути. Почему всего лишь одно турне? Пабло! — американец подзывает гарсона, — А ну-ка расстарайся, найди для нас бутылочку бербона[35] .
— Не забудь, завтра рано вставать.
— Завтра — это другой день.
— Я нашёл машину, которая тебе понравится, — объявляет Дуррути. — Роллс[36] .
— Для анархиста ты совершаешь нечто великое. И как ты её достал?
— Товарищи очистили английское посольство. В гараже стояли две или три такие машины.
Улица перегорожена баррикадой, скромная стена из булыжника, позади неё анархисты водрузили три или четыре кресла, изъятых у покойного административного совета некой фирмы, которая якобы эксплуатировала народ. Три кресла заняты. Тень от карабина возникает вдруг на стене напротив.
— Документы!
Довольно забавно видеть анархистов, требующих предъявить удостоверение личности — эти реликты строя, который они хотят разрушить, но на которые опираются, чтобы воцарилась другая форма авторитаризма. Тот, кто похож на их начальника, приближается к неровному свету уличного фонаря и принимается тщательно изучать документы.
— Можете пройти, но будьте осторожны. Сообщают о фашистах.
Нарастающий глухой рокот прерывает ответ. По разбитому шоссе медленно продвигается колонна грузовиков, направляясь к вокзалу, где грузятся части, отправляющиеся на фронт, линия которого проходит по сердцу людей, хотя штабные и думают, что считывают её с карт. Продолжается дождь. Они едут вдоль лабиринта стрелок и путей. В составах из вагонов, укрытых коричневым и зелёным брезентом, стальные чудовища. Неясный свет пробивается из одинокого домика в середине платформы.
Он мерцает мгновение, затем пропадает в ночи. На платформе суетятся тени, грузящие пушки, пулеметы, ящики с боеприпасами. Погрузка идёт в полной тишине.
Антуан вспоминает о разноголосом гаме на платформах Буэнос-Айреса. Здесь же, ни песни, ни крика, ни слова. С трудом можно разобрать иногда глухой шум ящика, слишком небрежно поставленного на деревянный настил вагона. Никаких ободряющих или завораживающих песен, никакой воинственной музыки. Война здесь грязная. Сражаются против братьев, родственников, соседей.
— Завтра отправляемся на машине к фронту, если хочешь, к линии, которую они принимают за фронт. Они предусмотрели там начало наступления, которое должно привести их к победе.
Берни шепчет эти слова так, как будто не желает сломать стену молчания, которое уже окутывает этих людей вечным саваном.
— Не зажигайте огонь, пока не закроете плотно стекла дверцы. Напротив гостиницы милиционер получил приказ гасить любой свет из своей винтовки.
Антуан вспоминает о городах, над которыми пролетал ночью. Сверкающих десятками тысяч звёзд — маленьких маяков жизни, выстроенных в параллельные линии, уходящих в пустоту или выписывающих замысловатые арабески. Где-то в глубине несколько солнечных вспышек создают геометрический узор, смысл которого понятен лишь посвящённым, а он толковал, как признак освещённого кафе. Перед ним посадочная полоса, означавшая конец его грёзам и начало ожидания отплытия к новым горизонтам.