Сразу за оградой простиралась пустыня, образуя плотный и бездушный мир: ни сердцу, ни разуму из него не вырваться. Песчаные бури стирали следы прошлого. Воспоминания — пища души — терялись в песках дюн. Все ориентиры, все корни исчезали, заставляя людей воскрешать себя собственной кровью … или испаряться в солнцевороте.
Горстка пальм окрашивала в зелёный набегавшие пески, из них пробивался источник. Под унылый скрип ржавых блоков тощий одногорбый верблюд вышагивал вокруг колодца, будучи навечно осуждён извлекать из него скудные запасы воды. И безостановочно снующий муравейник: дети в лохмотьях, вихляющие бедрами женщины в длинных синих одеждах. Все были при деле: деревья плодоносили, птица кормила птенцов, колодец давал жизнь всему вокруг.
«Бог сотворил богатую водами страну, чтобы люди могли там жить, и ещё безводную страну, чтобы они познали жажду. Он сотворил пустыню, страну с водой и без неё, чтобы люди нашли свою душу» (Туарегская пословица).
Мир изгнал его, абсолютного пилигрима, из царства его детства, в котором он существовал, и повелел ему отправиться на поиски земли жажды, на встречу с пустыней. Подобно морякам, караванщикам, отшельникам, искавшим в одиноком и тайном зове пустыни путь, который должен был привести их к ответу на вечные вопросы, способному придать смысл самому их существованию.
Иногда, как-то исподволь, ветер приносил злых духов — суховеев, душивших золотые слёзы источника. Эти монстры пустыни заставляли дюны и вместе с ними сбившиеся с пути караваны пускаться в безумный танец. Ранним утром северная дюна оказывалась южнее источника. За несколько мгновений он иссыхал до дна, превращая мавров в прах. Что до местных, людей в синих одеждах, они умели обходить ловушки демонов, читать карту дюн, не боялись уходить далеко от источников жизни. Им были ведомы признаки, по которым они находили колодцы на пути возрождения.
Утром туман, набегавший по ночам с океана, рассеивался в огнедышащей атмосфере африканского побережья. И тогда безжалостный небесный жар обрушивался на крыши. Тонкие струйки воздуха приносили с собой головокружительное дыхание плавящегося вулкана. На своём огненном пути солнечные стрелы наталкивались лишь на полоски тени, которые как бы удлиняли силуэты домов, искавших спасение в ограде форта.
В полдень солнце замирало на полпути и заливало мрачную бухту непрерывными потоками жары и света. И не было ни одного уголка, ни единого местечка, где можно было бы укрыться от этого неумолимого зеркала, от металлической вибрации неба, от его всемогущества, от ослепительного блеска его лучей, от которых не спасала никакая тень, солнце лупило по затылкам, подобно 20‑тонным копрам. День угасал, утомлённый атаками пыли и скуки, обесцвечивавшими его медные краски. Затерянный в серой сахарской пустыне городок Порт-Джуби засыпал, погружался в небытие, подобно всем сахарским почтовым станциям в это время суток. Если не считать тёмные силы с их чёрными замыслами и мыслями, вся жизнь останавливалась. Тягостный воздух, удушающий, испепеляющий, парализовал любое движение. Укрытый надёжной, недоступной пулям стеной, защищавшей крохотный вход в форт, затаившись в щадящей тени саманного укрытия, служившему ему сторожевой будкой, дремал, сидя на корточках, часовой, у ног его лежал мушкетон. Блеял козел. Его дрожащий, испуганный голосок казался особенно неприятным в дневном пекле. Время от времени налетал горячий ветер, высушивая саманные стены, отделявшие испанскую солидность от горделивой многозначительности обидчивых кочевников, ветер оставлял борозды на поверхности скал и полировал головокружительные откосы каменных крепостей. Духи, которые укрывались там от засилья людей, исчезали, превращая день в медно-жёлтую ночь. Пыльная лента окружала стены форта, изменяя, словно углём, его очертания. Пыль деформировала всё, бичевала людей и растения.