Мы сидели на маминой кухне уже поздно вечером. Мама спала. Тимофей тоже. За окном шёл мелкий мартовский снег. На столе догорала лампа под абажуром, делая всё вокруг тёплым и почти мирным. Слишком мирным для того, что происходило между нами.
Я вдруг спросила:
— Ты правда тогда меня любил?
Он посмотрел так, будто ждал этого вопроса много лет.
— Правда.
— Сильно?
— Достаточно, чтобы потом долго не уметь любить никого нормально.
У меня болезненно сжалось сердце.
— А теперь?
Он не отвёл взгляд.
— Теперь хуже.
Я перестала дышать.
Он сказал это тихо. Спокойно. Без нажима. Но именно эта спокойная честность оказалась страшнее любого признания с надрывом.
— Рома…
— Не надо, — он покачал головой. — Я не требую ответа. Не сейчас. Не вообще. Я просто больше не хочу делать вид, что между нами только бумаги, суды и протоколы.
Я сидела и чувствовала, как внутри всё дрожит. От нежности. От страха. От невозможности сейчас впустить в себя ещё и это.
— Я сломанная, — прошептала я. — У меня война, ребёнок, один сын уже напуган, второй ещё под сердцем, бывший муж почти сошёл с ума… Что ты вообще во мне сейчас видишь?
Он встал, подошёл и, опершись ладонями о стол по обе стороны от меня, наклонился так, что наши лица оказались совсем близко.
— Женщину, которая прошла ад и всё равно не стала грязной. Женщину, у которой хватило сил не только выжить самой, но и встать между этим адом и своим ребёнком. И ещё — ту же самую упрямую девочку, которую я когда-то любил. Только сейчас она стала настоящей.
У меня в глазах защипало.
Я не знала, что делать с такими словами. Их некуда было девать. Они не помещались ни в страх, ни в осторожность, ни в правильность.
Наверное, именно поэтому я сделала единственное честное, на что была способна в ту секунду.
Поднялась на носки и поцеловала его.
Очень коротко.
Почти робко.
Почти как проверку: жива ли я ещё как женщина или осталась только функция “мать на войне”.
Он ответил не сразу. Секунду стоял неподвижно. А потом его ладонь мягко легла мне на шею, и поцелуй стал глубже. Не жадным. Не победным. Таким, от которого внутри вдруг стало не больно. Стало тихо. Правильно. Тепло до ломоты.
Я отстранилась первой. Испуганная собственным сердцем.
Он тоже тяжело дышал, но лицо было спокойным.
— Вот теперь точно рано, — хрипло сказала я.
— Да, — так же хрипло согласился он. — Но я всё равно рад, что ты меня поцеловала.
Я закрыла глаза и тихо засмеялась сквозь слёзы.
И именно в эту секунду в животе снова резко потянуло.
Сильнее, чем раньше.
Я схватилась за край стола.
Роман мгновенно изменился в лице.
— Варя?
Боль прокатилась горячей волной.
— Рома… что-то не так.
Глава 23
Он среагировал мгновенно.
Без паники. Без лишних слов. Просто взял меня за плечи, усадил на стул, опустился передо мной и заглянул в лицо.
— Где боль?
— Низ… тянет. Сильно.
— Кровь есть?
Я качнула головой.
— Нет. Пока нет.
Он уже набирал врача. Потом скорую. Потом ещё чей-то номер — коротко, чётко, безэмоционально, как человек, который в критический момент умеет отключать всё лишнее.