Дмитрий стоит на пороге с тем выражением лица, которое я слишком хорошо изучила за много лет брака: смесь показной непринуждённости и хорошо просчитанной цели, скрывающейся за случайным на первый взгляд визитом.
— Забыл предупредить, что заеду сегодня, а не в субботу, как договаривались, — говорит он, входя в квартиру без особого приглашения, будто до сих пор считает это своим законным правом. — Хотел обсудить планы на выходные лично, а не по телефону.
— Мог бы написать сообщение, — говорю я, закрывая за ним дверь, чувствуя, как усталость последних суток делает мою терпимость к его манерам ещё тоньше обычного.
— Мог бы, — соглашается он с той полуулыбкой, которая когда-то казалась мне обаятельной, а теперь читается скорее как привычная манипуляция. — Но захотелось увидеть детей. И тебя, если честно.
Он проходит на кухню, где Соня, увидев отца, коротко улыбается и тут же возвращается к своим тетрадям, а Дмитрий, вместо того чтобы сразу перейти к обсуждению выходных, садится за стол с непринуждённостью человека, который до сих пор считает эту квартиру отчасти своей территорией.
— Как дела на работе? — спрашивает он, и в его голосе звучит нечто, что я безошибочно распознаю за долгие годы совместной жизни, — не праздное любопытство, а тщательно замаскированная разведка.
— Как обычно, — отвечаю я, наливая себе чай и намеренно не садясь за стол, оставаясь стоять у плиты, будто это простое физическое расстояние способно защитить меня от неудобных вопросов.
— Слышал, у вас новый заведующий появился, — говорит он, и я чувствую, как внутри что-то сжимается от того, насколько точно он выбрал тему разговора, будто действительно что-то подозревает или, что вероятнее, просто прощупывает почву на всякий случай, как делал это всегда, ревнуя меня даже к пациентам мужского пола во время нашего брака. — Молодой, говорят. Амбициозный.
— Дмитрий, — говорю я устало, — если ты приехал, чтобы обсудить моих коллег, у меня действительно нет на это сил сегодня.
— Я просто интересуюсь твоей жизнью, Ань, — отвечает он, и в его голосе появляется та знакомая обида, которая всегда была его главным оружием в спорах, оружием более эффективным, чем прямой крик, потому что против неё сложнее защищаться. — Мы столько лет были вместе. Ты не можешь запретить мне беспокоиться о том, с кем ты теперь работаешь бок о бок.
— Мы столько лет были вместе, а теперь мы разведены, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя усталость последних суток делает это всё труднее. — Моя работа — это моя работа. Она не требует твоего одобрения.
Он молчит несколько секунд, разглядывая чашку с чаем, которую я так и не поставила перед ним, и я вижу в его лице растерянность человека, привыкшего добиваться своего через постепенное, терпеливое давление, но не находящего сейчас точки опоры для привычной стратегии.
— Хорошо, — говорит он наконец, поднимаясь. — Заберу их в субботу утром, как договаривались. Просто хотел… убедиться, что у тебя всё в порядке.
— У меня всё в порядке, — говорю я, провожая его к двери с облегчением, которое всегда сопровождает конец подобных визитов.